Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Объяснить это можно просто: Розанов безмерно талантлив. Ахматова даже говорит о нем (в том самом разговоре с Л. Чуковской, который я приводил): «Это был человек гениальный».

Но тут возникает такой вопрос. Ну да, талантлив. Даже гениален. Но почему, собственно, даже у гениального писателя непременно надо любить все?

Любить все, конечно, необязательно. Да и невозможно. Но, любя писателя, мы любим его всего, любим таким, каков он есть.

На примере Розанова эта неделимость, неразложимость на отдельные черты и свойства цельной души художника, запечатленной в слове, видна особенно ясно.

Мысль Гершензона, что «люди только тем и держатся в любви, что ценят друг друга как неразложимое целое», относится, конечно, не к одному Розанову. Но не случайно, я думаю, эту свою мысль он обратил именно к Розанову, именно ему сказал: «Вас можно любить только как целое».

Отношения Розанова с миром, с разными явлениями и сторонами человеческой жизни можно определить модным словом — «амбивалентность». Прочно вошедшее в последние годы в интеллигентскую речь, употребляемое к месту и не к месту, слово это уже набило оскомину, и лучше, конечно, нам было бы обойтись без него. Но в данном случае другого, более точного слова, пожалуй, не подберешь. Тем более что тут у нас как раз есть повод вернуть этому слову его первоначальный смысл. Смысл этот связан с Фрейдом, с психоанализом. «Амбивалентность (чувств), — читаем мы в «Кратком словаре психоаналитических терминов», приложенном к книге З. Фрейда «Психология бессознательного», — наличие «нежных» и враждебных чувств, одновременно испытываемых человеком по отношению к одному и тому же лицу».

Применительно к Розанову тут следует добавить: и к одному и тому же явлению.

Амбивалентно отношение Розанова к России, к русской интеллигенции, к революции, к христианству, к евреям… — к любому явлению действительности, на которое обращалась его мысль, всегда очень чувственная, я бы даже сказал, опаленная чувством.

Вот почему любить «филосемита» Розанова, отбрасывая его жгучую неприязнь к христианской аскезе, — это значит не принимать главное в Розанове, самую суть его отношений с миром.

Вот несколько цитат, недвусмысленно и, казалось бы, исчерпывающе рисующих отношение Розанова ко всем революционным, демократическим и даже либеральным течениям русской мысли:

Отвратительная гнойная муха — не на рогах, а на спине быка, везущего тяжелый воз, — вот наша публицистика, и Чернышевский, и Благосветлов…

Опавшие листья»

Пришел вонючий «разночинец». Пришел со своею ненавистью, пришел со своею завистью, пришел со своею грязью. И грязь, и зависть, и ненависть имели, однако, свою силу, и это окружило его ореолом «мрачного демона отрицания»; но под демоном скрывался просто лакей. Он был не черен, а грязен. И разрушил дворянскую культуру от Державина до Пушкина.

Там же

О, какие уездные чухломские чумички они, эти наши СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ, все эти знаменитые МАРКСИСТЫ, все эти «ПИСЬМА БАКУНИНА» и вечно топырящийся ГЕРЦЕН. Чухлома, Ветлуга, пошлая попадья — и не более, не далее. Никому они не нужны. Просто, они — НИЧЕГО.

Эта потная Чухлома проглядела перед своим носом АЛЕКСАНДРА II и КЛЕЙНМИХЕЛЯ, которые создали ЭРМИТАЖ, создали ПУБЛИЧНУЮ БИБЛИОТЕКУ, создали АКАДЕМИЮ ХУДОЖЕСТВ, создали как-никак 8 УНИВЕРСИТЕТОВ, которые если говенные, то уж никак не по вине Клейнмихеля и Александра II, которые виновны лишь в том, что не пороли на съезжей профессоришек, как следовало бы.

— ВО ФРУНТ, ПОТНОЕ ОТРОДЬЕ, — следовало бы им скомандовать.

— Вылезайте из-под одеяла, окачивайтесь студеной водой и пошлите делать С НАМИ ИСТОРИЧЕСКОЕ ДЕЛО и освобождения славян и постройки элеваторов.

Там же

Этот безапелляционный приговор кажется особенно весомым, потому что ненавистны Розанову не только поступки, даже не только намерения колебателен устоев, и даже не столько поступки и намерения, сколько стимулы, движущие их намерениями и поступками. Стимулы же у них у всех, как ему кажется, одни и те же: зависть, злоба, самолюбие.

Иными словами, не мысль, не идея отвращают его от них (мысли, идеи могут измениться), а чувство. Даже не чувство — инстинкт. Душевная несовместимость, такая же мощная, как несовместимость разных групп крови.

И тем не менее:

Везде люди ссорятся, ненавидят, завидуют, везде нации, веры. Но когда я вижу русских людей в простых рубахах, в рабочих блузах, косоворотках, с умным задумчивым лицом мыслящего человека, — я думаю: вот в ком умер «жид» и «русский», где нет рабов и господ, нет мусульманина и православного, нет бедного и богатого, нет дворянина и крестьянина, — но единое «всероссийское товарищество»…

Во многих местах есть республика, в Аргентине, Соединенных Штатах, Швейцарии, Франции: но нигде нет республиканцев. Ибо республика — это братство, и без него ей не для чего быть. У нас же под снегами России, в Москве и Вильне, Одессе, Нижнем, Варшаве — зародились подлинные республиканцы, — «живая протоплазма», из коей (слагается) вырастает республиканский организм. Я верю: вы уже скоро выйдете из тюрем. И тогда пронесите это товарищество с края до края света; ибо в этом новом русском братстве, без претензий, без фраз, без усилий, без самоприневоливания, природном и невольном — целое, если хотите, «светопреставление»: это — новая культура, новая цивилизация, это — Царство Божие на земле.

Это тоже Розанов.

Тут, правда, надо отметить, что отвращение свое к «колебателям устоев» Розанов выражал в книге, помеченной 1913 годом, а восхищался ими в письме 1906 года. И наверняка найдутся (и находились) умники, склонные объяснять это противоречие тем, что восхищался он «русскими республиканцами» на волне общественного подъема, связанного с революцией 1905 года, а проклинал их, когда революционный подъем сменился глухой реакцией.

Соображение это кажется довольно убедительным, но оно — увы — не в силах объяснить многие другие противоречия розановского мировосприятия, ничуть не менее разительные, не менее кричащие, чем это.

2

Вот два небольших отрывка из двух статей Розанова, написанных в одно время и даже по одному и тому же поводу:

…если особый характер русского цареиия, особый тип и дух русского царя составляет, — как учили славянофилы, — оригинальную и важную особенность духа русской истории, то эту особенность Александр III выразил с большою глубиною, сделал видимою для всего света и признанною всем светом… «Россия для Русских» — произнес он лозунг для внутренней жизни России; но с переменами этот лозунг читался и во внешних отношениях: