Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

«Россия никого не теснит: но требую, — говорил он как Русский Царь, — чтобы и Россию никто не теснил». Он встал стражем и властелином на ее границе, как на известной картине Васнецова — «Русские богатыри на заставе». Всем, даже и ростом, он походит на среднего из богатырей Васнецова: и поднесенная ко лбу рука этого среднего богатыря как-то передает даже физические приемы безвременно скончавшегося нашего северного тронного богатыря…

Смотри же с любовью сверху, из «той жизни», на русскую землю, наш добрый и любимый Государь. Мы же будем вечно хранить твою память. А сегодня все пойдем посмотреть на бронзовое напоминание тебя, и все, все перенесемся воображением и мыслью к благородному живому прообразу монумента.

Это из статьи Розанова «К открытию памятника Государю Александру III», написанной в 1909 году. А вот из другой статьи, помеченной тем же годом. (Временной разрыв между этими двумя статьями, я думаю, ис более нескольких дней.) Во второй статье речь идет об этом же самом памятнике.

Конь уперся… Голова упрямая и глупая… А хвоста нет, хвост отъеден у этой умницы. Между хвостом — или, лучше сказать, «недостатком хвоста» — и злой, оскаленной головой помещено громадное туловище с бочищами, с ножищами, с брюшищем, каких решительно ни у одной лошади нет… Именно так и нужно было: ну, какой «конь» Россия, — свинья, а не конь. «Чудище обло»… Зад, — главное какой зад у коня! Вы замечали художественный вкус у русских, у самых что ни на есть аристократических русских людей, приделывать для чего-то кучерам чудовищные зады… Что за идея? — объясните! Но, должно быть, какая-то историческая тенденция, мировой вкус, что ли… «Задом (надо бы сказать грубее) живет человек, а не головой…» Бог — знает — что… Помесь из осла, лошади и с примесью коровы… Тут и Петру Великому «скончание», и памятник Фальконета — только обманувшая надежда и феерия…

Вот из-за этой, пожалуй, только ему одному присущей способности по одному и тому же поводу высказывать совершенно несовместимые, полярно противоположные суждения возникло и постепенно стало расхожим почти никем и никогда не оспаривавшееся мнение о двуличии Розанова. Мнение это опиралось не на пяток-другой каких-нибудь вот таких казусов, а, по существу, на всю его литературную жизнь.

Был постоянным сотрудником «Нового времени», где работал до революции 1917. Одновременно Р. под псевдонимом В. Варварина сотрудничал в либеральном «Русском слове» и развивал идеи, совершенно противоположные нововременским. Двуличность, цинизм и писательская распущенность, присущие Р., вызывали отвращение к нему даже и у правой критики, давшей ему меткую кличку «Иудушки Головлева»…

Литературная энциклопедия

Фактическая сторона этой констатации не вызывает сомнений. Но даже и оценочная ее часть тоже не может был» пренебрежительно отринута как неизбежная для тогдашних времен (том энциклопедии, где помещена статья о Розанове, вышел в 1935 году) дань вульгарной социологии. Ведь с Иудушкой Головлевым Розанова сравнил не автор советской энциклопедии, а не кто иной, как Владимир Сергеевич Соловьев!

И тем не менее расхожую оценку эту, я думаю, пора пересмотреть.

Объясняя пресловутое «двуличие» Розанова его цинизмом, духовной и интеллектуальной распущенностью, мы невольно пришли бы к предположению, что сотрудничество в двух противоположных по направлению газетах было для него чем-то вроде бездушной интеллектуальной игры. Такая игра была бы возможна лишь при полном отсутствии искренности. Но уж в чем другом, а в неискренности Розанова не заподозришь.

Наиболее проницательные современники его никогда в этом и не подозревали.

Вот, например, Д. Мережковский. Прочитав статью Розанова о памятнике Александру III (вторую), он испытал не столько даже негодование, сколько растерянность.

Самообличение — самооплевание русским людям вообще свойственно. Но и среди них это небывалое; до этого еще никто никогда не доходил. Тут переступлена какая-то черта, достигнут какой-то предел.

Россия — «матушка», и Россия — «свинья». Свинья-матушка…

Полно, уж не насмешка ли? Да нет, он, в самом деле, плачет и смеется вместе: «смеюсь каким-то живым смехом «от пупика» — и весь дрожит, так что видишь, кажется, трясущийся кадык Федора Павловича Карамазова.

— Ах вы, деточки, поросяточки! Все вы — деточки одной Свиньи Матушки. Нам другой Руси не надо. Да здравствует Свинья Матушка!

Как мы дошли до этого?

Статья Розанова, о которой тут речь, была напечатана в «Русском слове» под псевдонимом В. Варварин. Но Мережковский ни на секунду не усомнился в том, кто ее автор. Он «по когтям узнал его тотчас», о чем и оповестил читателя в соответствующем примечании: «я не хочу раскрывать псевдонима, но ex ungue leonem — один только человек в России пишет таким языком». Мережковский прекрасно знал, на какие неожиданные душевные изгибы способен этот единственный на всю Россию человек. Но «такого злого хулиганства» он не ждал даже от пего.

Однако в предельной искренности Розанова даже и тут не усомнился ни на секунду.

Потрясающая искренность, доходящая до некоего духовного эксгибиционизма, едва ли не главная отличительная черта Розанова-писателя. В ней более, чем в чем-либо другом, выразилась уникальность его писательского дара. Ни в малейшей степени его не смущает, что разные его утверждения, мысли, соображения окажутся непоследовательными, нелогичными, никак не стыкующимися, противоречащими друг другу, даже взаимоисключающими.

Только одним он озабочен: выразить правду. Не какую-то там объективную правду, которой, может быть, даже вовсе и не существует, а правду своей души, правду вот сейчасного, сиюсекундного ее состояния. Душа «дохнула», — говорит он. И что ему за дело, если при каждом своем «выдохе» душа его «выдыхала» разное. Вот, захлебываясь ненавистью, он записывает о Щедрине, что тот, как «матерой волк, наелся русской крови и сытый отвалился в могилу». И тут» же, рядом: «Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. «Пренесносный Щедрин»… Между тем я бесспорно и презираю русских, до отвращения».

До такого и сам Щедрин, кажется, не договаривался.

Такая «амбивалентность чувств» в отношении ко всему отечественному была свойственна не одному Розанову. Такую же «и страсть, и ненависть к отчизне» испытывал Александр Блок. Да и не только он. Но Розанову в отличие от всех его собратьев по перу была присуща маниакальная потребность эту «амбивалентность чувств» постоянно проявлять, выражать. Он говорил:

Всякое движение души у меня сопровождается выговариванием. И всякое выговаривание я хочу непременно записать. Это — инстинкт.

Именно этот инстинкт, эта маниакальная жажда самовыражения, я думаю, и побудили его одновременно сотрудничать в двух противоположных по направлению изданиях. В том-то и состоит парадокс Розанова,