За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

У сосны Витька остановился и приглушил трактор.

От речки доносился разнобойный рокот дизелей. Там, на низинном поле, сеяли Недогонов и Саша Рыжий. Утром уговорился Витька встретиться с ними после работы на развилке, и вот, вышло, ждать надо. В другой раз он подождал бы и час, и два, но сегодня торчать тут было не с руки: ходил по деревне слух, что будут выдавать вечером зарплату. Опоздать к приезду кассира означало нажить несусветную тягомотину — тащиться за пятнадцать километров на центральную усадьбу, в правление, а там разговор короткий: то денег нет, то кассира. Правда, не всегда выпадала такая канитель. Иной раз и кассир был на месте, и деньги в кассе были, однако Витька решил не рисковать и, попустившись уговором, поехал в деревню.

Около клуба было людно, как в большой праздник. Здание это поставили в Агаповке сразу для двух надобностей. В одном крыле помещались две комнатки бригадира, в другом зал был, где показывали кино да толклись зимой под грохот радиолы парни и девчонки.

Летом клуб пустовал, но был он в Агаповке не всегда в запустении. После того как разобрали на дрова стоявшую тут развалюху и возвели на этом месте новое здание, потянулись в Агаповку лекторы. Особенно часто наведывался сухонький, пенсионного возраста старичок. Был он, видно, главным в районе человеком по антирелигиозной пропаганде, рассказывал про звезды и планеты, но больше о боге толковал, что выдумка он, приспособленная попами для угнетения трудящегося человека, и зло. Как-то, добравшись до этого зла, лектор, должно быть, решил разнести его в пух и прах: бог — это опиум, сказал, дурман, и, сделав паузу, оглядел зал.

— Так ведь нет его, баешь, батюшко. Чего ж на него напраслину возводить? — подала голос из задних рядов богобоязненная бабка Меланья.

— Вот именно! — обрадовался лектор. — Понять, что бога нет, — наша главная задача. — И, видно, счел, что поняли, и уже не бывал с того раза в Агаповке, отчего заметно поубавилось в деревне культурных мероприятий.

Раньше ждали лекцию или кино, как праздник: гадали, какой будет фильм — военный или про любовь, о чем может статься лекция. Недалеко до района — тридцать километров, а все равно будто из невесть каких далей наведывался киномеханик, где все не так, как в Агаповке. И как тут не потолкаться около свежего человека!

Теперь киномеханик был свой. Афишки писал корявыми буквами. Неприглядными получались они, отчего и кино-то, казалось, будет неинтересным. Объявлений этих вроде и не замечали. Разве что ребятишки растрезвонят об иной кинокартине, если вдруг попадет в Агаповку что-нибудь стоящее. Тогда набивалось их полон клуб. Но те, кто постарше, все равно смотрели кино по телевизору: куда как хорошо, коль можно поглядывать на экран между делом или лежа на диване.

Много тише стало в клубе против прежних лет, но в праздники и дни получек взвихрялось около него былое оживление. Сейчас у правленческой половины его бабы стояли, доярки с фермы шли к клубу спешным ходом, а мужики хоть и с оглядкой, хоть и с разных сторон для маскировки, но стягивались постепенно к магазину.

Все это — и наступавших на магазин мужиков, и баб у клуба — увидел Витька с горы от пожарной, возле которой ставили механизаторы на ночь автомашины и тракторы под догляд пожарника деда Прони.

Витька приткнул трактор рядом со сломанной и уже тронутой кое-где ржавчиной автомашиной, спешил он: не ровен час, уедет кассир, направился к клубу прямушкой за огородами и все-таки пришел почти что к шапочному разбору.

В предбаннике — так окрестили маленькую комнатушку, где сидел счетовод, — толпились только старухи-пенсионерки. Летом они помогали бригаде посильной для них работой, пришли за заработком и обступили распахнутые в кабинет бригадира двери.

У двери, придвинув к ней стол, расположился кассир Федор Потапыч — за глаза Пушка, прозванный так за то, что постоянно таскал с собой в разъездах двустволку двенадцатого калибра. Объяснял Пушка, что мается с ружьем ради сбережения общественных денег, но возил его для промысла. На попутных лесных дорогах стрелял он вышедших поклевать камешки глухарей, без промаха разил на старицах непуганых уток.

Двустволка Пушки была при нем, стояла по правую руку, прислоненная к косяку окна, и, должно быть, уже побывала сегодня в деле. Средь неопределенных запахов казенного помещения витал чуть внятный душок сгоревшего пороха.

Работал Пушка споро. Он, вроде бы и не глядя совсем на деньги, отсчитывал пенсионеркам их небогатую зарплату, ворчал, что теснят его и мешают работать. Старухи и правда напирали. Пушка осерчал.

— Расступитесь, — сказал. — Финансы же тут, а не щепа подзаборная.

Должно быть, и не до конца поняли старухи, как истолковать незнакомое в устах кассира слово, переглянулись растерянно, но по пенсионному делу изучили они все законы, знали, из какого ведомства получают основное теперь содержание, и, видно, из уважения к всемогущему для них учреждению разобрались в очередь.

Витька прошел к столу.

— Сколько передовикам производства?

Пушка глянул на него мельком, ткнул в ведомость ручкой и, пока Витька расписывался, отсчитал ему триста рублей.

Старухи в очереди зароптали.

— Эко, Викторка, бессовестный, — загудела бабка Меланья.

— Чего, лешак, не в черед насылаешься?

— Живот схватило… — Витька поморщился. — Никакого терпения нету.

— Ой, поди-ка, врешь, артист?

— Вру, — признался Витька.

— Ну как есть артист!

Загомонили старухи, взволновались, но поругивали Витьку без зла и осуждения: ждали, не выкинет ли он еще чего-нибудь.

Бабка Меланья подзадорила:

— Это у тебя, Викторка, кажинный вечер или как?

— Нет, только в день получки, — в лад ей, лукаво отозвался Витька, а сам уже на крыльце был, услышал оттуда, что бес он, Викторка, и все ему трын-трава.