Живым не брать - Александр Александрович Щелоков

class="p1">Спустившись к убитому Иволгину, Романадзе поднял его автомат. Осмотрел, отщелкнул рожок магазина. Тот был пуст. Вставив на его место новый, Романадзе сделал несколько шагов в сторону, прицелился в Мамардадзе и придавил спусковой крючок пальцем. Прогремела длинная, тягучая очередь. Тело Мераба несколько раз вздрогнуло, потрясаемое ударами пуль. Затем Романадзе снова поменял рожки и положил автомат Иволгина возле его откинутой руки. Подошел к Мерабу, перевернул тяжелое тело на живот и стащил с его плеч вещевой мешок. Все так же, не торопясь, развязал, сунул руку внутрь, пошарил там и вынул черный кожаный футлярчик с ключами от конторы и сейфа. Сунул добычу в карман, а вещмешок отшвырнул в сторону. Минуту-другую убийца стоял над телом Мамардадзе, словно прощаясь. Наконец, закинув автомат на плечо, спокойно двинулся в сторону долины, откуда они пришли втроем.

17

Таштемир пришел в Каптаркалу — маленький горный кишлак, в котором родился его отец, — во второй половине дня. Пройдя закоулками, известными с детства, очутился возле дома младшего дяди — Рахимжона.

Старый солдат, на чьем теле рубцов и шрамов было больше, чем медалей на пиджаке, жил одиноко. Увидев племянника, старик всплеснул руками и закачал головой. В голосе его смешались и радость, и горечь.

— Бисмилля рахмани рахим! Во имя Аллаха милостивого и милосердного, творца всего сущего, покровителя великих пророков! Слухи о твоих делах, сынок, опередили твое появление. Никто здесь уже и не знает, кто ты: великий разбойник или герой, решивший щитом славы прикрыть народ, осыпаемый стрелами бедствий. Люди говорят и думают всякое.

— Мне трудно ответить вам, дядя, — сказал Таштемир, обнимая старика. — Назвать себя щитом народа — значит, незаслуженно возвеличить себя. Каждый должен носить одежду, которая ему по плечу. Гору горя не одолеет самый могучий палван, хотя в силах народа разнести ее по камушку. Я лишь один из тех, кто взял в руки свой камень, и пытаюсь отнести его подальше. Мне не по душе, если чаша людской печали вдруг наполнится новыми слезами несправедливости.

— Ты хорошо сказал, сынок. Я всегда знал, что слухи бывают только грязными. Чиста одна истина. — И уже другим, ласковым голосом старик предложил: — Проходи в дом, сынок. Я тебя покормлю.

Таштемир ополоснул руки. Дядя тем временем принес тарелку с вареным рисом. Таштемир взглянул на нее и улыбнулся.

— Вы не обижайтесь, дядя, но, если вы думаете, будто мне хватит этой порции, я сочту, что жители Каптаркалы потеряли веру в богатырские силы родного народа.

Старик засмеялся, и лучики морщин из уголков глаз разбежались по щекам.

— Таштемир, я узнаю по аппетиту сына своего старшего брата. Для него в молодые годы опустошить казанчик с пловом было делом простым, словно речь шла о пиалушке чая. Только, сынок, времена были иными. Теперь у меня в хозяйстве самый большой баран — белый петух.

— Это прекрасно, дядя! Надеюсь, в твоей кладовой есть яйца? Десять! — сказал Таштемир. — Нет, двенадцать. Сразу. И три лепешки.

— Сохрани Аллах твой аппетит, — удивленно проговорил старик. — Мне доставляет немалое удовольствие видеть, когда ест настоящий мужчина.

— Большое дело требует много пищи, — сказал Таштемир и отломил от свежей, пышной лепешки большой кусок. — Я приступлю, не ожидая яиц.

Через десять минут Рахимжон торжественно внес в комнату огромную сковороду, на которой, шипя и потрескивая, дышала жаром яичница из дюжины ярко-желтых глазков. Мигом прикончив ее и очистив сковороду до сухости ломтем лепешки, Таштемир, тяжело отдуваясь, отвалился на подушки.

— Спасибо, дядя. Теперь мне бы поспать минут шестьсот.

— Спи, родной. У меня для тебя всегда есть место.

— Еще раз спасибо, дядя. Но шестьсот минут мне не отпущено. Три часа самое большое. И вы меня разбудите минута в минуту.

— Хоп! Разбужу. И ты опять исчезнешь?

— Конечно, дядя.

— И когда вернешься?

— Убийственный вопрос. Как только вы увидите меня снова, то, значит, я уже вернулся.

— Если кто-то будет о тебе спрашивать?..

— Меня у вас нет и не было, дядя.

— Все понял, сынок. Ложись и набирайся сил.

…Вечером из Каптаркалы в Бешарык Таштемира отвез на собственном "москвиче" двоюродный брат Юсуф. Высадил в тенистой аллее неподалеку от центра и без задержки умчался назад.

Дойдя до первой телефонной будки, Таштемир снял трубку и набрал номер. Ответила женщина.

— Амана Рахимбаевича по срочному делу, — попросил Таштемир, изменив голос.

— Его нет дома. Он будет позже.

— Когда примерно?

— Часов в десять. Может, чуть позже.

— Рахмат, — поблагодарил Таштемир и повесил трубку.

Он направился к дому, где жил директор ликероводочного завода. Под тенистыми деревьями во дворе нашел пустую скамейку. Сел, вытянув ноги. Посмотрел на часы и стал ждать. Время тянулось медленно, но он был терпелив.

В десять десять во двор въехал новенький красный "жигуль". Погасли фары. Хлопнула дверца.

— Аман[2], — сказал Таштемир, выходя из тени.

— Аман, — ответил Рахимбаев автоматически и только тут узнал Иргашева и потерял дар речи.

— В машину! — приказал Таштемир и с силой ткнул директора в жирный бок стволом пистолета. — Открывай и садись!

У толстяка дрожали руки, и он долго возился у дверцы, не попадая ключом в прорезь замка. Наконец дверца распахнулась.

Сев за руль, Таштемир вывел машину на проспект и, миновав его, выехал на Акжарское шоссе.

— Куда ты меня везешь? — спросил Рахимбаев с тревогой.

— Привык все знать? — в голосе Таштемира звучала издевка.

— Нет, просто так, — испуганно проговорил пленник.

— Допросить тебя надо, уважаемый. Заедем в тихий уголок, и ты мне все, что знаешь, по порядку расскажешь.

— Почему я, Иргашев? Что я знаю? — голос Рахимбаева задрожал.

— Ты человек очень осведомленный, Аман. Поделишься, введешь меня в курс дел. Я ведь блуждаю во тьме.

Директор сгреб ладонью пот с широкой физиономии и жалобно всхлипнул.

— Я ничего не знаю, Иргашев. Я человек маленький. Шестерка.

— Разве не тебя друзья называют Илон — Змея? Это почетное имя. Верно?

— Какая же я Змея? Ты же сам знаешь…

— Не крути. Илон. Можешь предъявлять свои претензии к Эмиру. Это ведь он назвал тебя Илоном, когда ты с Султанбаевым лопал плов на айване. И ты, насколько я знаю, не подавился, не возмутился. Ты только ржал от удовольствия. Разве не так?

Директор икнул и провел ладонью по мокрому лбу. Страх выжимал из него плату, и машина заполнилась острым запахом пота.

— Теперь скажи, Илон, что стало с Касумом Пчаком?

— Ты же сам… убил его.

— Поразительная осведомленность! А где его шайка?

— Их всех убили…

— Я и тебя могу шлепнуть, Илон. У меня уже опыт есть, ты знаешь.

— Знаю, — отозвался Рахимбаев стуча зубами. — Но за что?

— Вот