Живым не брать - Александр Александрович Щелоков

— И он на тебе.

— А на кого вы повесили шайку Касума?

— На "Гмерти". Они столкнулись и перебили друг друга.

— Илон, я знал, что вы промышляете приписками, но не представлял, что в таком масштабе. Значит, и Гордаша, своего дружка по тайному промыслу порошком, тоже на волков списал?

— Какой он мне дружок? Гордаш — дрянь! Мелкий жучок. Вредный для нормального общества. Таких надо давить без всякой жалости.

Толстяк внезапно вдохновился, его глаза загорелись злобой. Жирные губы то и дело брезгливо выпячивались.

— Такие, как он, способны испоганить любое дело.

— Что ты называешь добрым делом?

— Я? — удивился директор. — Почему я? Доброе дело — это хорошее дело, и что оно значит — понимают все. Ты сколько получаешь? Двести сорок? Ладноладно, не кипятись… Пятьдесят больше, пятьдесят меньше — шелуха. Доброе дело дает в месяц двести — триста тысяч чистыми. Вот что это такое!

— Тебе дает? — спросил Таштемир.

— Конечно. Не буду же я считать, сколько имеет Эмир.

— Что-то ты стал смело рассуждать, — удивился Таштемир.

Рахимбаев пожал плечами.

— Теперь все равно. Мы с тобой оба мертвые.

Он тяжко вздохнул, привычно сгреб ладонью пот с лица, вытер руку о штаны.

— Почему мертвые? — спросил Таштемир и тут же, притормозив, круто свернул к берегу реки Сарысай. Проехав по мягкой лессовой подушке, остановил "жигули" среди густых зарослей тальника.

Выйдя наружу, Таштемир подошел к кустам, достал нож, срезал две пушистые ветки. Потом аккуратно, широко махая ветками, замел, загладил следы шин.

Рахимбаев все это время сидел неподвижно, откинувшись на подголовник, и что-то беззвучно шептал толстыми губами.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал Таштемир, возвращаясь на место. Он выщелкнул из рукоятки пистолета магазин, осмотрел его, проверил, как работает подающая пружина, и снова зарядил оружие.

— А что тебе объяснять? — Директор тяжело ворохнулся на сиденье. — Меня ты пришьешь. Тебя шлепнут наши люди…

— Насчет тебя не знаю. Все зависит от твоего поведения. А вот со мной у вас что-то не получается.

— Получится. Не одни, так другие. Штаны у тебя широкие, но в них не спрячешься.

— Потерпим, Аман. Ты знаешь, я из бедняков. А бедному даже в халве попадаются колючки. Привык. Сладкое ем, колючки выплевываю.

— Ничего не скажу, ты удачливый. Был бы умнее, разве бы так жил?

— А как?

— По-людски, Иргашев. Без всяких умных идей, но богато. С деньгами. Ведь вы со своими идеями все прозевали. Подумаешь, свобода, равенство, братство! Да где они? Оглянись! Выросло целое поколение, даже не одно, а два, три, которым надоели идеалы вашего равенства. Все хотят жить лучше других, не прятать богатство за заборами. И многие уже добились своего — стали богатыми. Сильно богатыми, милиционер. Теперь добиваются, чтобы можно было жить, не прячась. И добьются! А что видел ты, уголовный розыск? Ни хрена ты не видел! Помойки, задворки города, вокзал, арык в городском парке, куда по ночам кидают трупы, — вот где ты проводил время.

Таштемир сидел, втянув голову в плечи. Каждое слово кололо самолюбие, бередило душу, но прерывать монолог Рахимбаева ему не хотелось. Только испив чашу горечи до дна, он сможет найти в себе силы продолжить борьбу.

— А как жил я? Ты даже не представляешь, милиционер. Ты видел сразу в одной пачке пятьдесят тысяч рублей? Впрочем, что я говорю? Конечно, видел. Когда делал обыски у Ачилова. Может, даже в руках держал. Но чужие! А я по сто тысяч за вечер в картишки просаживал. И по столько же выигрывал. Туда-сюда. Ты знаешь, что такое сто тысяч? Где тебе!.. Это прекрасные женщины….

Таштемир мысленно раздел директора, увидел потное, дряблое, обложенное толстыми складками жира пузо, свисающие к пяткам ягодицы и брезгливо поморщился.

— Не думаю, что женщины получали от тебя какое-то удовольствие.

— А мне плевать! — рассмеялся Рахимбаев. — Они получали деньги, с них достаточно. Удовольствие получал я. Ти-ти-ти, — пропел он игриво и пошевелил пальцами, толстыми, как сардельки. — Ты представить не можешь, какие сладкие у них губки, грудки, попочки…

— Кончай, Илон. Мемуары напишешь в тюряге, я почитаю. А мне на твоих постельных шлюх наплевать.

— Дурак ты, милиционер! Как говорят, старую лошадь прыгать не научишь. Что ты понимаешь в женщинах, а?

— Все, — оборвал его Таштемир. — Об этом кончили. Лучше скажи, почему ты… — Он вдруг замолчал и обернулся. — Тихо!

По шоссе к съезду на реку подкатила милицейская "Волга" с синими мигалками. Маячки вращались, и над прибрежными зарослями, словно подстригая макушки кустов, тревожно метались синие всполохи.

— Сидеть! Тихо! — предупредил Таштемир и вылез из машины, держа пистолет наготове. Он слышал, как распахнулись дверцы "Волги", увидел, как из нее вылезли двое и спустились по обочине к проселку.

Постояли, посвечивая ручным фонарем.

— Нет, — сказал один. — Здесь никто не проезжал.

— Может, пройдем к реке? — предложил второй.

— Иди ты, знаешь куда! — огрызнулся первый. — Вот, я встал на пыль, и виден свежий след. Видишь? Проехала бы машина, мы бы сразу заметили.

Они вернулись к "Волге". Хлопнули дверцы. Мигалки, плеская синими молниями, двинулись в сторону Акжара.

— Ищут, — сказал Таштемир, возвращаясь в машину. — Уже, должно быть, заметили, что сиятельный бек Илон не вернулся в резиденцию, в постельку, где его ждали попочки…

— Дурак ты. милиционер! Это наша смерть проехала, а ты зубоскалишь.

— Не бойся! — сказал Таштемир. — Нам умирать рановато. Надо разговор закончить. Потому считай, это они от своей смерти уехали. Я теперь тренированный..

— Окончим разговор — убьешь? — спросил директор обреченно и в то же время с надеждой в голосе.

— Посмотрим на твое поведение, сиятельный Змей. Учти, откровенное признание даже милиция берет во внимание.

— Может, сам одумаешься? Плохой мир лучше доброй ссоры. Не выкрутиться тебе в этот раз, Иргашев. Ты знаешь, что такое пул?[3]

— Глупый вопрос, Аман. Умнее ничего придумать не мог?

Рахимбаев разразился нервным ржанием.

— Ты о деньгах подумал? Ошибся, Иргашев. Пул — это по-американски трест, объединение предпринимательских сил. Мы создали по твоему делу такой пул. Кинули в него по сто больших кусков, и теперь в нем восемьсот тысяч… Все пойдут на оплату тому, кто тебя прихлопнет.

— Сказать легко, прихлопнуть труднее, — отозвался Таштемир угрюмо, а сам подумал, что в Америке мало за кого отвалили бы такую сумму.

— Прихлопнут, — сказал Рахимбаев уверенно. — Думаешь, сумеешь прорваться в Акжар? Улететь в Москву?

— Почему именно в Акжар? — спросил Таштемир, решив выяснить, насколько