Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

27 января. Я не уважаю себя, не человеческую природу во мне, а именно себя — вот эту свою мысль, это желание, это намерение. Человеческая природа, если не абстрактное понятие, то именно то, что я имею общего с другими людьми. Тогда, не уважая себя за свою человеческую природу, я не уважаю не столько себя, сколько других людей и Адама, в котором я пал. Тогда, скорее, уважаю себя, что понял это. Затем, это кощунственно: ведь человеческую природу создал Бог, и виноват не Адам, а я сам, Адам создал возможность моего падения, вкусив от древа познания добра и зла. Но создал и возможность спасения и возвышения даже над ангелами, не знающими различия добра и зла. Тогда я должен быть, скорее, благодарен Адаму и моей человеческой природе. Грехопадение нельзя абстрагировать и удалять назад: я пал и унизил себя именно сейчас этой определенной мыслью, определенным пожеланием. И вообще неверно разделение: высокое общее и низкое конкретное, это. Высокое — в низком, конкретном вот этом вот.

Апория праведности — неправедности. Я не уважаю себя. Но теперь я понял это, понял, что не уважаю себя, и уважаю себя за то, что понял, что не уважаю себя. Но это уже фарисейство. Тогда не уважаю себя за то, что уважаю себя за то, что понял, что не уважаю себя, и т. д.

Другая форма этой апории: я могу доказать, что я хуже того, кто говорит, что не уважает себя за свою человеческую природу, хуже любого грешника. Это доказательство или верно, или ошибочно. Если верно, то я хуже любого грешника. Если ошибочно, то гордость или кокетство. Тогда тоже хуже.

9 февраля. На вертикальном непонимании основано кастовое деление. Низшая каста ненавидит высшую, высшая презирает, скорее, безразлична и не замечает низшей. Сейчас осталось духовное кастовое деление. Фихте: догматик сердится, идеалист спокоен и презрителен. Злоба взбунтовавшегося раба против господина, он чувствует, что господин выше, не может опровергнуть его, потому что не понимает, поэтому хочет уничтожить его физически, пример: сейчас. Кастовое деление всегда было, материально-духовное, как в Индии, примитивное и неполное. Завершил духовно Христос, сведя к двум кастам: сыны неба и дети века сего, от высших и от низших. В основе — последнее разделение, непонимание и боль. Христос завершает его и преодолевает: взбунтовавшийся раб — мерзость, ниже господина, смирившийся раб — выше господина, выше царя. Об этом я начал писать в «Контрапункте» (третья часть): «Царство». Провинциализм: С[оллертинский] возмутился, что я сравнил фабзавуч, где я служил, с его Филармонией. Провинциализм не в том, что я интересуюсь своей работой, даже службой, но что я считаю себя как преподавателя фабзавуча выше преподавателя ликбеза. Это провинциальная гордость — рабья. Об этом же у Д. И. в «Четырех иллюстрациях». Когда я считаю себя рабом, ничего не стоящим, — я образ и подобие Божие, когда бунтую — говно. И Взбунтовавшийся раб Ницше сказал, что христианство — рабья религия. Как взбунтовавшийся раб, он не мог понять аристократичности Евангелия, мог только ненавидеть. Вообще ненависть — плебейское, лакейское чувство.

Белинский — другая сторона Фаддея Булгарина, победив, он показал себя тем же Булгариным, провинциализм, плебейство, взбунтовавшийся раб.

1958

9 марта. Треснула моя физическая оболочка. Треснула моя душевная оболочка. Я вылезаю из себя самого. Я вылезаю из жизни.

Началось это пять лет тому назад, когда кончил последнюю редакцию «Критерия». Потом Евангелие. Есть первый шедевр. Есть последний. Сейчас пишу свой последний шедевр. Но это еще не конец, конец — «Перед Принадлежностями чего-либо». Это же — серьезность, последнее разделение. Это — взгляд. Всё или ничего. Я суетен, мелочен, но я разделил: не шучу серьезным и серьезно не шучу. Всё или ничего: всё, если есть хоть зерно вечности.

М. спросил у Занд[ерлинга]: что вы хотели слушать, умирая; и сам ответил: я хотел бы умирать под Стравинского. Но, может, и не под Стравинского, а в молчании? Но твердо знаю: под Бетховена, Чайковского, Шостаковича не хочу умирать. Я понял Вечного Жида: я бегу от III, V, VII и IX Бетховена и попадаю под Чайковского, бегу от Чайковского и попадаю под Шостаковича, бегу от Шостаковича, попадаю под Бетховена. Поэтому Вечный Жид и не мог сидеть на одном месте, он убегал от тяжести бытия, но убегал только от одной тяжести и попадал в другую. Тогда хочешь смерти как прекращения тяжести бытия, хотя бы в ничто.

Это связано и с концами у Бетховена и Баха: вечная смерть или смертию смерть поправ.

Сейчас я играю больше Баха, чем Шютца. Но перед смертью победит Шютц.

Но почему всё же ходить, а не сидеть? — Я имею в виду Вечного Жида. Это сила отрицания и зла. Я не могу не уходить от зла, хотя знаю, что перейду в другое, не меньшее, внутреннее самопоедание. Он ел себя от тяжести бытия, он сам — тяжесть бытия. Выход: μάκαρ — не ешь себя, блаженства.

Понять тяжесть бытия хорошо, плохо с самолюбованием погружаться в нее. Выход: μάκαρ.

12 апреля. Liberté, égalité, fraternité — антихристова пародия на истину. Liberté — внешняя, а не внутренняя свобода: пусть будет по моей воле. Истинная свобода в самоотречении: если Сын освободит вас, то вы истинно свободны будете. Égalité — равенство рабов, шигалевщина. Духовное: кому много дано, тому прибавится, кому мало дано, отнимется и то, что он думает, что имеет. Притча о хозяине виноградника и работниках — притча о рабской справедливости и зависти: ты получил свое, что же тебе жалко, что я добр? — Социализм. Fraternité — фамильярность и лакейство. Евангелие: нет больше той любви, как отдать жизнь свою за ближнего; любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас. A fraternité — ненавидит. Вообще ум — плебей, лакей и лакейские все три лозунга царства разума, злая весть антихриста. Аристократичность Евангелия: блаженны нищие духом.

III, V, VII, IX Бетховена преимущественно liberté — моя воля. Чайковский — fraternité — самолюбие, обидчивость, справедливость, лакейство. Также у Шостаковича — Смердяков.

Liberté — принцип, égalité — реализация, осуществление (шигалевщина), fraternité — внутреннее содержание.

2 августа. То, что Соловьёв, Бердяев, Булгаков, Флоренский, Франк, Лосский, Алексеев-Аскольдов хотели сделать, но не сделали, то, кажется, сделал я: онтологическая и религиозная теория познания. В этом отношении я русский философ. Но им не удалось, потому что у них не хватало, во-первых, страстности