Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

степени. Что происходит? Выключается часть себя самого. Вернее, каждый раз выключаю полностью себя самого, кажется, нет постепенных выключений. Но здесь будет погрешность: остается некоторое окружение, поэтому если не экстенсивно, то хотя бы интенсивно есть различия. Я выключаю себя самого, но сразу же возвращаюсь. Здесь есть интенсивность или радикальность исключения, может, это «сразу» имеет длительность и это определяет радикальность исключения. Может, это и есть окружение. Затем, в чем индивидуальность: в самом или не в самом. В первом случае индивидуальное с выключением уменьшается. Но это неверно: Бах индивидуальнее Бетховена. Если же индивидуальность не в самом, то в чем? По-видимому, Христос — полнота индивидуальности. Но тогда много других вопросов. Для эстетики же важна градация или иерархия красивого, начиная от приятного и простой красивости до наивысшей, и связь ее с выключением, двумя видами индивидуального и окружением.

3. Два вида прекрасного: например, последний хорал Баха, о нем уже нельзя сказать: красиво. Или так: красиво, потому что некрасиво. Мне это еще очень неясно, хотя я чувствую это вполне ясно в каждом отдельном случае. Это не имеет никакого отношения к эстетической красоте того, что житейски некрасиво и о чем много шумели в XIX в. — В. Гюго. Может, этот второй вид прекрасного и есть наивысшая степень: освобождение от всего, что может в какой-либо степени ласкать чувства: слух, зрение и т. д.

4. К двум (по Швейцеру) источникам эстетического действия добавить третий: игра чувства, представляющей способности, интеллектуальной. Кажется, Швейцер относит ее ко второй, во всяком случае это представление формы представления: геометрически — линии направления, арифметически — отношения, число повторений.

5. Эмоциональное воздействие бессмысленного: глоссолалии, юродство, выделение у Баха в речитативах и ариях слов, не имеющих особого значения. Эмфазис на таком бессмысленном месте действует значительно сильнее, чем на осмысленном. Эмоциональное чтение бессмысленного отрывка. «Орфей в аду» Р. Мейера — громкий бессмысленный шепот. Бессмыслица эмоциональнее осмысленного. Тоска по бессмыслице — начало искусства.

15 ноября. Тоска по бессмыслице и у греков, иначе не было бы и искусства, но они настолько предметны и рассудочны, что изгоняли ее возможно дальше. Но и так снова опредмечивали: богиня судьбы властвовала даже над Зевсом — иррациональное изгнано выше небес и снова опредмечено. Фортуна с повязанными глазами. Безнадежная тоска от соприкосновения бессмыслицы с предметностью, удаление бессмыслицы и всё же опредмечивание ее.

1959

21 января. У каждого человека есть своя тайна — это то, что он есть. Если она большая, то лежит глубоко, маленькая — на поверхности. Общение людей, особенно дружба, основано, во-первых, на том, что друг помогает понять мне мою тайну, во-вторых, я интересуюсь его тайной. Эта тайна в какой-то степени неприкосновенна, поэтому я хочу открыть ее и в то же время скрываю. Поэтому по-настоящему ссорятся только друзья — слишком близко подошли к тайне. Если она небольшая и лежит на поверхности, то человек играет внешнюю роль, чтобы преувеличить ее. Я боюсь, что у М. В.[Войцеховского] она на поверхности, поэтому он создаст внешнее неопределенное окружение, чтобы запутать, и не выносит, когда слишком вглядываются в него. Может быть, потому он и не любит Ст[ерлигова], что тот знает о нем больше, чем он хотел бы. Д. И. тоже играл, но его игра — внутренняя, он играл свою тайну, и его тайна была игра. Он играл, чтобы открыть свою тайну. Или так: скрывал свою тайну, чтобы открыть ее. Но М. В., может быть, нечего скрывать, и он играет, чтобы скрыть, что нечего скрывать.

22 января. О критерии определения величины тайны. Абсолютного критерия нет, относительный решает с какой-то степенью вероятности, иногда очень большой. Но и при самой большой истинным может быть невероятное.

Критерий. Тайна выражается частично, причем словами. Слово интендирует к чему-либо. Если в словах имеется неопределенность больше необходимой или есть несоответствие между словами и интендируемым предметом, то в прямой зависимости от величины неопределенности или несоответствия уменьшается тайна. Тайна выражается в соразмерности небольшой погрешности, то есть в достаточной определенности слов и в соответствии между словами и интендируемым предметом. Поэтому у гения всегда тайна большая, у бездарности — маленькая, но у человека, ничего не создающего ни в искусстве, ни в науке, ни в философии, у совсем неизвестного, может быть и большая. Один человек стал плохим искусствоведом, у него маленькая тайна. Если бы она была больше, он стал бы, может, хорошим сапожником.

3 июля. Прежде чем определять философию, попробую исключить то, что не необходимо для философии. Не необходимы: полнота и непротиворечивость системы, последовательность, тщательная детализация. Но уже здесь я могу сказать и противоположное: необходимы интенсивная полнота, то есть в чем-либо одном, и из этого уже следует тщательная детализация в одном направлении и последовательность. Но это другая детализация и другая последовательность. Всё равно я снова ничего не сказал.

Я вижу — вот единственное, что требуется для философа: вижу, и слышу, и осязаю, и обоняю не глазами, не ушами, не умом даже, а чем? Не знаю. Философия сказана или записана, поэтому есть речь. Речь, видимая, слышимая, осязаемая, обоняемая не глазами, не ушами, не умом даже, а не знаю чем, есть философия. Вот почему не умом: доказательства и обоснования в философии ничего не доказывают и не обосновывают. Значит, непосредственно. Философия есть речь, непосредственно видимая, слышимая, осязаемая, обоняемая; непосредственно — значит: не через органы чувств и не через логические формы речи.

16 июля. В конце концов, философы только и делали, что поднимали себя за волосы. Это неосуществимо. Но эта неосуществимость и есть высшее осуществление. Еще у греков было: познай самого себя. Но они не могли этого сделать, так как тайна — безумие для эллинов. Только с Христа: блаженны нищие духом, блаженны плачущие, блаженны алчущие и жаждущие, возненавидеть себя самого, потерять свою душу, чтобы спасти ее, великое у людей — мерзость перед Богом. Только после этого открытия души и духа могла возникнуть гносеология и все связанные с нею противоречия. Но прошло еще много сот лет, прежде чем философы со всей серьезностью стали поднимать себя за волосы. Я не знаю, кто, кроме Майстера Экхарта, занимался этим в Средние века, может быть, Дунс Скот. В Новое время Декарт осторожно попробовал и сразу же отступил, придумав рациональное убежище. У Лейбница, кажется, уже нет; его глупая фраза: всякая боль, и духовная, в конце концов сводится к физической. Если даже трактовать это в благоприятном смысле — сотворенность — материальность, Бог не страдает, значит, и дух не страдает, страдает тело, хотя бы духовное (апостол Павел), — то