Гудбай, Восточная Европа! - Якуб Микановски

Еврею Михаилу Себастьяну, близкому другу Элиаде и Чорана и лучшему румынскому романисту своего поколения, оставалось только стоять в стороне и слушать. В своих дневниках Себастьян на одной странице писал о близких друзьях, таких как Элиаде, которые призывали расстреливать министров правительства и подвешивать их за язык, а затем переходил к описанию последних литературных сплетен. Что еще более гротескно, эти друзья иногда жаловались, что им не досталось доли украденной еврейской собственности, не обращая внимания на тот факт, что их друг Себастьян мог оказаться в таком же положении.

Себастьян стал свидетелем того, как целое поколение самых блестящих писателей и интеллектуалов его страны попало в плен к подсознательному мистическому фашизму. Драматург Эжен Ионеско, еще один представитель довоенной румынской интеллигенции, сравнил происходящее с пробуждением и обнаружением того, что все твои друзья, когда-то бывшие людьми, внезапно стали частью чудовищного стада, – процесс, который он назвал оносороживанием. И все же, несмотря на их ярый антисемитизм, те же самые интеллектуальные носороги никогда не переставали быть друзьями Себастьяна.

Отчасти такую близость можно объяснить тем фактом, что интеллигенция восточноевропейских столиц общалась в необычайно тесном кругу, где все друг друга знали. Сочетание больших страстей и небольших ставок создавало вокруг политических конфликтов атмосферу нереальности. В Румынии такая ситуация оставалась актуальной в течение длительного времени. Уже в 1886 году Василе Александри описал румынский режим как «нелепую комедию, разыгранную глупыми актерами перед наивной публикой». Демократия существовала в теории, но не на практике. В провинциях жуликоватые чиновники передавали голоса местным хозяевам, в то время как богатые магнаты поступали так же с голосами своих многочисленных крепостных. Этот тип коррупции в значительной степени устранял остроту идеологического конфликта; пока все были в выигрыше, не казалось неуместным выпить кофе с оппонентом, даже если на следующий день вы могли сразиться с ним на дуэли. Политическая жизнь в межвоенной Венгрии и Польше также характеризовалась сочетанием официальной враждебности на фоне межличностной близости. В Польше, во времена правления национал-освободителя и военного диктатора Юзефа Пилсудского, коммунисты и анархисты сталкивались с постоянной угрозой цензуры и ареста. Те м не менее радикальные художники часто оставались близки с представителями режима.

Исследователей и революционеров бывает трудно отличить друг от друга. Александр Ват, один из ведущих польских писателей-футуристов, одевался в изысканные костюмы и всегда носил в петлице карманный платок или гвоздику. Своими расчесанными усами и глубоко посаженными глазами гробовщика он напоминал Чарли Чаплина, только чуть более приземленного. Тети моей матери, работавшие продавщицами в варшавском шляпном магазине сестер Вата, считали его довольно красивым. Ват, который позже променял авангардную литературу на радикальную политику, вспоминал, что писатели левого толка, приезжавшие в Варшаву с Запада, были шокированы, увидев, как он и его коллеги-марксисты пьют венский кофе с членами правящей правой военной хунты. Однако эти контакты могли быть чрезвычайно полезными. В 1932 году Ват и вся редакция его литературного журнала оказались в тюрьме, куда немедленно один из его друзей, полковник при правительстве, прислал им всем огромный ящик водки и икры из магазина деликатесов Хиршфельда.

В Будапеште подобная неформальность царила в течение большей части межвоенной эпохи. Столкновения между правыми и левыми, безусловно, носили реальный характер, но после ужасов Белы Куна и белого террора отношения вернулись к повседневному легкому общению. Здесь, как писал об этом городе историк Иштван Деак, «даже у самого отъявленного антисемита были свои друзья-евреи, а у самого отчаянного революционера, казалось, находились полезные связи». Будапештское общество было «пронизано определенной беззаботностью и чувством юмора», из-за чего великие идеологические столкновения той эпохи часто казались скорее «музыкальной комедией», чем вселенской борьбой между добром и злом.

Иногда схожесть политики с мюзик-холлом оказывалась пугающе буквальной. Одним из лидеров ополчения, поддержавших Миклоша Хорти во время его марша на Будапешт в 1919 году, был Антон Лир, братом которого был композитор Франц Легар, наиболее известный как автор оперетты «Веселая вдова».

Через два года после того, как его войска помогли привести Хорти к власти, Антон принял участие в фарсовой попытке государственного переворота, чтобы отдать технически все еще доступный и вакантный трон Венгрии императору Габсбургов Карлу, внучатому племяннику Франца Иосифа, который, как мы помним, не умел садиться на лошадь. После этого фиаско Антон был вынужден отправиться в изгнание в Берлин, где он отказался от жизни правого военачальника ради работы в издательстве легкой музыки. Однако при всей схожести карьеры Легара с сюжетом музыкальной комедии, напомним, что он также был лидером белого террора, и один из его коллег – лидеров ополчения коллекционировал отрезанные уши своих жертв-евреев в качестве талисманов на счастье.

Восточная Европа в межвоенный период представляла собой странное место, где было место и зверствам, и приятным удобствам городской жизни. Целому поколению писателей и интеллектуалов казалось, что цивилизация качается на грани краха, что само по себе было захватывающим. Одна крупная школа польской поэзии называла себя катастрофистами: ее члены писали стихи, предсказывающие конец всему.

На другом конце авангардного спектра футуристы заявляли, что мир рождается заново. Всё – вплоть до самого языка – казалось, созрело для переосмысления. По словам Вата, футуристы начали с создания «антипоэтики и антилитературы». Однако постепенно политика заменила авангардизм в качестве движущей силы, и они приступили к другому поиску: созданию произведения, которое соблазнило бы массы и привело их всех к обещанной утопии.

Десять лет спустя этот оптимизм испарился. Ват чувствовал себя так, словно он и его коллеги – польские писатели – оказались зажатыми в тиски между «двумя чрезвычайно мощными, динамичными монстрами» – сталинским Советским Союзом и гитлеровской нацистской Германией. В условиях ботфортов и концентрационных лагерей языковые игры утратили свою привлекательность. Антифашизм представлялся многим писателям единственным моральным выбором. Международная коммунистическая организация Коминтерн должна была возглавить это движение, но, к сожалению, повела своих членов не по той стезе.

К концу 1930-х годов она полностью находилась под властью Сталина и СССР и оказалась гораздо более опасной для друзей коммунизма, чем для его предполагаемых врагов.

Десятилетия спустя Ват описал бы свое юношеское влечение к коммунизму как философскую болезнь, форму «демонизма» или «морального безумия». Как политическая приверженность она доминировала в его жизни более десяти лет, но он познал истинную цену приверженности Москве только после советского вторжения в Польшу в 1939 году. Арестованный в оккупированном Советским Союзом Львове, Ват провел более года в московской тюрьме на Лубянке, а затем едва не умер во время своей последующей ссылки в Казахстан.

Бруно Ясеньский,