Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В наших разговорах мы не до конца откровенны – уверяем, что для каждого с делами и надеждами покончено: живем себе и живем.

Но знаем оба, что ни он в свои уже исполнившиеся восемьдесят семь, ни я на самом пороге своих восьмидесяти четырех, не готовы к диктуемой возрастом капитуляции.

И мы – который год – рассказываем друг другу о себе в данную минуту не иначе, как с иронической интонацией.

Мы никогда с Аликом Марьямовым всерьез не ссорились, не прерывали отношений, но и была в нашей дружбе (в нашем, вероятно, уже итоговом, надеюсь, ее понимании, когда одну из своих книжек Алик подписал мне с обращением «может быть, единственному, другу») растянувшаяся как бы не на полтора десятилетия пауза, о которой ни он, ни я не вспоминаем, – и надо ли вспоминать?

Я еще подумал, положив-повесив метафорическую (мы же по мобильной связи разговариваем) трубку, что зря не решился высказать пришедшую мне в одурманенную, возможно, впечатлениями от ежевечернего кино голову мысль, что для завершения сюжета наших отношений мы могли бы сочинить – по тому же телефону – четырехсерийный фильм.

Две из них про жизнь нашу общую – в первую серию вошла бы молодость, лет до тридцати, а в четвертую мы входили на пенсионном рубеже – и оставались по сегодняшний день.

И две бы серии о разных наших жизнях – соседних при этом по времени и месту: жили оба в районе метро «Аэропорт», я годами и безвылазно, а он все чаще уезжал-разъезжал.

Неосуществимые замыслы всегда отвлекают меня от осуществимых, чего за Марьямовым вроде бы не замечал.

И поэтому, не рассчитывая сразу увлечь его идеей фильма, построенного на двух автобиографиях, то пересекающихся, а то даже и не параллельных, напоминаю ему тем не менее по телефону о некоторых эпизодах из его только жизни.

Одним эпизодом и Феллини бы не погнушался.

Марьямов зачем-то прилетел в Сочи, где уже были Брумель и Кио (Игорь, уточняю, поскольку в конце жизни Игоря Марьямов сблизился с его старшим сводным братом Эмилем), и составил им компанию – московские приятели весело проводили время в курортной столице.

И кто-то придумал выдать рослого Марьямова за Льва Яшина.

Любовь к футболу сочинцев оказалась столь велика, что мнимый Яшин – Марьямов в общем к себе внимании отодвинул на второй план и Брумеля, и Кио, что слегка их задевало, но чувство юмора было и у фокусника, и у легкоатлета – и ситуация их скорее забавляла.

Сложнее было с тем, что Марьямова, как всегда и везде, полюбили и в качестве Марьямова – к тому же из Москвы транслировали матч, где играл Яшин. И как тогда мог вратарь в один и тот же день быть в Москве – и развлекаться с Кио и Брумелем в Сочи?

Но верить в реальность посещения Сочи Яшиным было интереснее, чем считаться с реальностью и не верить, что Марьямов – Яшин.

Те, кто успел с Марьямовым познакомиться близко, звали его и настоящим именем, и Львом Ивановичем.

Ночью москвичи купались в море нетрезвыми – и нагрянувшая на пляж милиция почти готова была проявить строгость к Брумелю и Кио, но, когда те представили им Яшина в исполнении Марьямова, стражи сочинского порядка дрогнули – уж для «Льва Ивановича» они немедленно согласились слетать на своем мотоцикле за дополнительной выпивкой.

Словом, торжествовал возвышающий Сочи в глазах собственных граждан обман.

И я – сам, как признавался здесь многократно, мечтатель – вполне понимаю курортный народ, сведший наконец знакомство с великим вратарем.

Впервые на мысль о фильме про судьбу нашей с Марьямовым компании, расширявшейся без моего участия, навело меня майское 2024 года застолье у вдовы нашего друга Авдеенко.

Людей из разросшейся компании, ставших за время моего отсутствия в такого рода застольях близкими покойному, на этот раз не было.

Но я почему-то постоянно ощущал их незримое присутствие – и, сидя в торце стола и уже готовый стать модератором (привычная при моем подвешенном языке в подобных застольях роль), вдруг расхотел им быть, поняв, что стал в этом дружеском собрании не то чтобы чужим, но не до конца своим.

Мне показалось, что тесное общение с людьми, с кем стали друзьями мои друзья, сказалось на них, – и я уже не буду им так близок, как при началах нашей дружбы втроем в пору, когда Захарько еще к нам (к нам троим, а не двоим, как впоследствии) не присоединился.

Только ли ревность руководила мною в тот момент?

Мне кажется, что накопленный опыт долгого одиночества ценнее, чем развлекательно-компанейский кураж.

Никогда не спрашивал об этом, но сдается мне, что со всеми людьми, составившими новую компанию моим друзьям, первым познакомился Марьямов – и немедленно породнил с ними Авдеенко и Ваську, видимо, сразу пришедшихся к богатым дворам этих людей (правда, Захарько уже и жил тогда на равную с этими господами ногу).

Через годы Марьямов и меня захотел ввести в эту расширенную компанию, но я в ней так и не прижился, о чем, ей-богу, не жалею; оттого и ревность свою считаю весьма относительной – я же не в их мире живу и не в мире своих друзей, пусть и дорожат они близостью с далекими от меня по всем параметрам людьми.

Ни я им не понравился, ни они мне – показались ограниченными при фанаберии, свойственной сегодня большинству состоятельных людей.

Я неловко чувствую себя в общении с богатыми людьми (особенно сейчас), но в душе-то я миллионер, и осторожность известных мне миллионеров в тратах на помощь кому-то (это я не про друзей своих друзей, размеры их состояний мне неизвестны) мне претит.

Еще более неловко себя чувствую, когда рассуждаю вслух о живых друзьях – других ведь у меня не будет.

Мистика: минуту назад позвонил мне Марьямов – рассказал о сделанной ему сегодня с утра операции (не бог весть какой сложности, но я-то по своему медицинскому опыту знаю, что ко всякому в наш организм вмешательству надо относиться серьезно) – и сразу же захотелось вычеркнуть строчки о нем, которые могли бы другу, превращающемуся в персонажа, не понравиться.

Что же за человек я такой, если желание (или потребность) изобразить людей, с которыми