Александр III - Коллектив авторов

Мы пробыли в Новочеркасске 4 или 5 дней в постоянных торжествах. Общество давало обед и гулянье и вечер в саду. Цесаревич дал несколько обедов и завтраков всей интеллигенции, большой обед и праздник простым казакам. Затем производился осмотр всех заведений, смотры войск и посещение архиепископа, значительных лиц и осмотр всего замечательного в Новочеркасске. Донцы развернулись на славу и не пожалели денег, любезности и самого широкого гостеприимства. Все богатое дворянство и казачество съехалось издалека, и дамское общество блистало красотой и роскошью нарядов, которым по вкусу позавидовали бы столичные франтихи. Не говоря уже об изысканном внимании к высочайшим особам, каждому из свиты была оказана необыкновенная любезность. Достаточно указать, что к каждому из нас было приставлено по две дамы, между которыми мы сидели за обедами и которые вообще должны были нас занимать. <…>

Пребывание в Новочеркасске оставило во всех нас самое приятное воспоминание и глубокую благодарность. Вся обстановка города и общества совершенно казацкая. Фраков и статских костюмов не видно. Все гражданские чиновники, гимназисты и даже архиерейские певчие в казацких казакинах, с военной выправкой и отдают честь под козырек. По окончании осмотра гимназии, где мальчики выглядели задорными, быстроглазыми, ученики высыпали на улицу, и большинство оказались верхом на лошадях и составили эскорт, провожавший высоких посетителей. С другой стороны, интеллигенция состоит из образованных людей и живущих совершенно по-европейски. Проезд по этой области дает понятие, что это область сытая, и имеет большую экономическую будущность, и в военном отношении составляет громадную силу, которая почти ничего не стоит правительству.

В Новочеркасске Конст<антин> Никол<аевич> Посьет, быв в сильной испарине, снял мокрую рубашку, прилег отдохнуть, заснул и схватил сильнейшую лихорадку. Он не хотел остаться в Новочеркасске, сильно страдал дорогой, насилу довезли его до Ливадии, где он долго болел и несколько лет не мог окончательно отделаться от редких припадков лихорадки.

При таких же торжественных и радушных проводах мы по железной дороге отправились осмотреть антрацитные копи в Грушевку. На пути на равнине ожидал сборный казацкий полк, которому цесаревич произвел смотр. По окончании смотра наш поезд тронулся в путь, а казаки, разделившись на две части, пустились нас сопровождать и, несмотря на то что поезд шел средним ходом и местность по бокам полотна железн<ой> дороги была изрыта канавами и другими препятствиями, молодцы не отставали от поезда и на карьере выделывали разные штуки. Поезд начал увеличивать ход, а казаки – постепенно отставать, и когда поезд пошел полным ходом, то остался один урядник, который держался с поездом 19 верст. Удивительная лошадь, но такой же и всадник. Кажется, ему выдана награда.

По осмотре грушевских копей мы возвратились назад и, не останавливаясь в Новочеркасске, прошли до Аксайской станицы или до Ростова, не помню, где пересели на пароход, кажется, Главного общества. На этом пароходе, спускаясь по Дону, останавливались у Нахичевани, где поднесли армяне хлеб-соль на таком живолястом[43] блюде, что удивительно, как блюдо не проломилось под тяжестью хлеба.

Осмотрели Ростов-на-Дону, где голова Байков умел показать товар лицом, и без особых приключений прибыли в Керчь. В Керчь мы пришли ранее сутками назначенного маршрута и потому сделали остановку. Остановка эта была полезна, так как Керчь чрезвычайно богата разными древностями, добытыми при раскопках, и, несмотря на то что лучшие экземпляры увезены в столичные музеи и много утащено любителями и спекулянтами, в керченском музее есть много замечательного. Осмотр города, его достопримечательностей и большой, почти достроенной крепости занял немало времени. <…>

Погода стояла прекрасная, был полный штиль, и наши принципалы вздумали покататься втроем, цесаревич с Алексеем Александровичем сели в весла, а цесаревна на руль, более никого с собой не взяли и оправились в море. Это было под вечер, начало темнеть, а наших принципалов не видно на горизонте, что всех встревожило, так как темнота на юге наступает быстро. Разослали шлюпки, в Керчи жгли огни и наконец нашли путешественников далеко в море. Этот переполох чрезвычайно занимал молодых путешественников, которые во время плавания рассуждали, какие будут у всех нас лица, ежели они потонут.

На другой день без всяких приключений прибыли в Ялту и переехали в Ливадию. Все мы были представлены государю и императрице и поступили в общий состав свиты государя. Оригинальность моего положения в свите в Ливадии выставилась резко. Все лица имели какие-нибудь обязанности и определенное положение в свите, один я составлял исключение и, обедая за одним столом с государем, неминуемо возбуждал мысль, что мое место не тут, а в Архангельске, где нет губернатора. На этом основании я просил цесаревича разрешить мне отправиться в Петербург, а потом в Архангельск. Цесаревич уговаривал меня остаться погостить, обещал испросить на это согласие государя, но я, представив свои возражения, просил позволения посоветоваться с министром двора графом Адлербергом. Граф сказал, что ежели цесаревич пожелает, то, конечно, государь согласится оставить меня в Ливадии на сколько угодно времени, но мнение мое совершенно правильно и мне следует самому просить разрешения ехать на свой пост. Это было доложено государю, и после обеда я всем откланялся и берегом выехал в Севастополь.

Историческая защита Севастополя была тогда еще в свежей памяти, и я пробыл там 3 дня для осмотра всей местности, где происходили кровавые битвы. Из Севастополя переехал на пароходе в Одессу. В это время Севастополь и Одесса не имели рельсового сообщения. Открыта была дорога от Москвы до Киева, но мост через Днепр не был готов, и дорога действовала до станции Варвары, в 20 верстах от Киева. В это время строилась дорога от Одессы на Балту и Кременчуг и хотя не была открыта, но по запискам строителя дороги барона Унгерн-Штернберга допускались пассажиры. Барон обязательно дал свое согласие, и я по чугунке доехал до Кременчуга, на пароходе до Киева, на лошадях (20 в<ерст>) до Курской дороги и затем чрез Москву до Чудовской станции и на пароходе до Новгорода, кроме усталости, без особых приключений. Замечательно, какой я в это время был еще бравый человек. У меня не было с собой человека, и я один справлялся с большим багажом.

Письмо великому князю Александру Александровичу

Ф. М. Достоевский

Ваше императорское высочество милостивейший государь,