Гесериада - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

И вот, громоздясь одна на другую, сошлись эти тучи, зашевелились черные вихри, поднялась великая буря, пошел ливень с градом, загромыхал гром. Порывом урагана сорвало с места белую юрту-дворец, и белая Гесерова юрта на пятьсот человек, покатившись по ветру колесом, остановилась возле Тумен-чжиргаланг, которая успела выйти ей навстречу и проговорить:

— Если это прежняя наша юрта-дворец, то утвердись на этой моей колонне! — и тогда юрта остановилась, опершись на золотую колонну.

А мешки вместе с Цотоном вихрем подкатило к вещему гнедому коню, и легли они возле коня.

— Тетушка подарила, а дядюшка подвез мне целых три мешка! — говорит Гесер. — Видно, что они все девять лет засыпали зерно для меня, своего соплячка Цзуру! И с этими словами Гесер сходит с коня, усаживается на мешок и со словами: «А может быть, мешок наполнен воздухом?» — колет Цотона шилом пониже бедра. Цотон слегка пошевелился и вздрогнул. Гесер колет сильней — тот сильней вздрагивает. Тогда Гесер так пырнул его пониже бедра своим ножом, что он вошел по самую стеклянную рукоятку и полилась черная кровь.

— Ой, пропал! — с воплем вскакивает Цотон. — Ведь это же я тут, твой дядя Цотон!

— Беда, — говорит Гесер. — Да тут, оказывается, дядюшка! Что же ты наделал? Я ведь принял тебя за мешок!

— Хорошо, дядюшка, — продолжает Гесер. — А скажи мне: чей родственник Цзаса, не твой ли родственник? Твои или не твои родственники тридцать богатырей, разве не твои? Чья невестка Рогмо-гоа, не твоя ль невестка она? Что мне сделать с тобой, чтобы удовлетворить свое желание, чем утолить свой гнев? И он бросается на Цотона, обнажив свою девятиалданную обоюдоострую саблю. Цотон с криками ужаса бросается бежать, а Гесер вскакивает на своего вещего гнедого и, пускаясь за ним в погоню, зовет: сюда! Держите, ловите вора!

Притворяясь, будто не может догнать Цотона, он беспрестанно хлещет его своею волшебною плетью, то сбивая с ног, то опять подымая, и все гонит его. Цотон с разбегу залезает в нору.

— В эту нору забралась лиса! — говорит Гесер и разводит костер.

* * *

Раздумывает Гесеров дядя, старец Царкин: «С юга пошли белые облака величиною с овцу, с севера пошли черные облака величиною с корову; громоздясь друг на друга, нависли эти тучи и поднялась великая пыль. Уже не оттого ль это, что там подъезжает к своим кочевьям мой милый Богдо, искоренитель десяти зол в десяти странах света?»

Чтобы посмотреть с возвышения, он садится на своего желто-алого коня, с посильной быстротой приближается и, завидев своего Гесера, с воплями «Ой, матушки мои! Ой, матушки мои!» — спешит к нему, то падая, то поднимаясь, пока Гесер не поднялся ему навстречу и не принял его на руки. Рыдают Гесер с Царкиным, и от рыданий Гесера содрогнулась, заколебалась Златонедрая Земля.

— Успокойся, дядюшка! — унимает он слезы Царкина, и, поставив затем жертвенник, успокоил землю.

— Кого же ты выкуриваешь из этой ямы? — спрашивает Царкин.

— Я, дядюшка, выкуриваю забежавшую сюда лису.

— Это, должно быть, не лиса, мой милый, а тот самый бесчестный негодяй Цотон! Этот бесчестный был бы вполне достоин смерти, но ведь он твой родственник, золотого роду-племени, золотой кости: как ни трудно сдержаться, не убивай его пока, а потом как знаешь! — говорит Царкин и крикнул:

— Эй, Цотон, выходи-ка сюда! — Цотон вылез. Тогда Гесер говорит своему коню:

— Глотни его, мой вещий гнедой, глотни его девять раз и девять раз выпорожнись! Когда же глотнешь в последний раз, то выпоражнивайся подольше! Вещий гнедой конь девять раз глотнул его и девять раз выпорожнился: оттого Цотон превратился в человека, похожего на подхвостный волос, то падает, то встает, еле шевеля ногами.

Свою тетку, Цотонову жену, Гесер пожаловал: отдал ей половину Цотонова улуса, отделил от Цотона и поселил возле себя. Царкину полностью передал все, что отобрал у Мангуса, а своим отцу с матерью — все остальное Цотоново имущество. Сына Цзасы взял к себе в дом. Отомстив Цотону, Гесер возрадовал всех своих людей, впавших в сиротство.

17

Начало Гесерова похода на ширайгольцев: уничтожение заставы на Хатунь-реке

— Теперь еду отомстить трем ширайгольским ханам! — говорит Гесер. Садится он на своего вещего гнедого коня. Надевает свой панцирь, сияющий, как блеск росы, черно-синий свой панцирь, унизанный семью драгоценными камнями. Надевает свои наплечники, сверкающие как молния. В шлем облекает свою благородную голову, белый главный шлем свой, на котором выкованы рядом солнце и луна. Примешивает свой черно-свирепый лук. Вкладывает в колчан тридцать своих белых стрел с изумрудными зарубинами. Надевает свою вещую трехалданную саблю из черного коралла.

— Гей, кто со мною в поход?

Вызывается сын Цзаса-Шикира Лайджаб:

— Я иду! Если не в этом деле, то когда же и отмстить?

— Не разные у нас с тобою дела, милый. Кто враг тебе, тому должно быть и мне надо мстить. Но оставайся лучше дома, ведь ты еще молод! — говорит Гесер, и со слезами уходит сын Цзасы.

Является Цотон.

— Любезный мой, и я с тобою в поход.

— Ладно, дядюшка, едем! — говорит Гесер и выступает на вершину Ондор-улы, захватив свой лук, называемый Дагорисхой. Берет он свою стрелу по прозванью Исманта и говорит ей:

— Ах, стрела моя, Исманта! Первым делом порази ты караульную заставу ненавистных врагов, и обратно угоди упасть на том берегу Хатунь-реки, там потом я найду тебя. А уж если не выйдет дело, то угоди упасть обратно в ставку, там найду тебя.

Натянул он лук и выстрелил по-хубилгански. А у трех ширайгольских ханов было три таких добрых молодца: один мог все разглядеть на три месяца пути, другой был борец с мертвой хваткой, а третий — только сцапать ему что своей растопыренной пятерней, того уж не выпустит.

Посмотрел тот, который видел на три месяца пути, и говорит:

— Приближается к нам не то беркут, не то ворон, в когтях сжимает что-то железное!

— А куда он направляется? — спрашивают два другие.

— Летит-то он прямо на нас, да так несказанно быстро, что хорошенько не разберешь! И с этими словами Глазастый вскакивает и вопит:

— Вот она беда! Вставай, ребята! Это не беркут и не ворон, как мне показалось, а стрела. Ты, Цапун, хорошенько цапай!

— Мне-то пусть только попадется, уж я не выпущу!