Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая

Дендизм – стиль жизни и субкультура, возникшая на рубеже XVIII–XIX веков, характеризующаяся приверженностью к моде и стремлением выделяться. Человек, относящий себя к денди, ставил себе целью сочетать элегантный внешний вид с умением эффектно презентовать себя на публике. В сущности, дух дендизма жив и сегодня, слово немного устарело, но сам смысл остался тем же – безупречное чувство стиля в сочетании с харизмой. Одну голливудскую диву в наши дни на светском приеме как-то спросили, много ли усилий ей пришлось приложить, чтобы выглядеть так непринужденно. Yes, a lot of efforts goes into the effortlessness of my look («Да, очень много усилий вложено в непринужденность моего образа»), – ответила она серьезно. Весь дендизм, конечно, к этому правилу не сводится, но во многом именно это его главная черта: выглядеть безупречно элегантно и при этом уместно ситуации и без каких-то видимых стараний. Денди XIX века отдавали разнашивать прислуге только что купленные жилеты и костюмы. Поскольку выглядеть человеком, который одет во все новое и модное, как будто только что вышел из магазина, – это провал, полное непонимание сути настоящего дендизма. Главный денди английского общества Джордж Браммелл (1778–1840) называл свой подход к выбору одежды продуманной небрежностью. Иными словами, в костюме настоящего денди всегда должно быть что-то неправильно, какая-то маленькая деталь, нарушающая идеальность. И именно она создает по-настоящему индивидуальный стиль.

В Оксфорде Уайльд предался и типично эстетской страсти – коллекционированию. Его выбор пал на сине-белый фарфор.

Сине-белый фарфор – самый распространенный вид китайского фарфора, принято считать, что его производство началось в XIV веке. Китайцы строго берегли свои секреты производства фарфора, и повторить его удавалось немногим. В XVII веке сине-белый фарфор стали поставлять из Китая в Европу с торговыми кораблями Ост-Индской компании. Уникальность производства фарфора добавляла ему ореол престижности и редкости. По понятным причинам это было дорогое удовольствие, сине-белый фарфор могли себе позволить не многие.

В свежеприобретенные фарфоровые вазы Оскар Уайльд ставил строгие лилии и диковатые подсолнухи, и это, конечно, тоже было действием с символическим смыслом. Художники-прерафаэлиты были одержимы цветами, а лилии и подсолнухи относились к цветам высшего эстетического порядка. Лилии часто присутствуют в сюжетах главных художников круга прерафаэлитов, мы встречаем их на картинах и Данте Габриэля Россетти, и Артура Хьюза, и Эдварда Берн-Джонса. И лилия, и подсолнух в истории культуры и искусства имеют много символических значений. У поэта Уильяма Блейка, почитаемого Уайльдом, оба цветка присутствуют в его известном культовом произведении «Песни опыта», каждому посвящено по стихотворению: «Ах! Подсолнух» и «Лилия». И если лилия – это торжество любви высшего порядка, то подсолнух предупреждает об опасности фрустрированного желания, похожий на солнце, он олицетворяет страсть. На известной карикатуре того времени Уайльд неслучайно изображен с подсолнухом в руке – любовь эстетов к цветам часто была предметом насмешек современников.

Через несколько лет на лекциях в Америке Уайльд посчитает нужным пояснить: «Причина, по которой мы любим лилию и подсолнух, – в том, что эти прелестные цветы Англии – две самые безупречные модели дизайна от природы, идеально подходящие для декоративного искусства. Кричащая львиная красота одного и утонченная прелесть другого дают художнику наиболее полное и совершенное удовольствие»[22].

В тот же период Уайльд вступил в масонскую ложу. Таинственность, ритуальность, принадлежность обществу избранных – он тяготел ко всему, что наполняло реальность игрой и красотой момента.

И во всем, что он делает, сквозит пристальное внимание к красоте внешней и культивирование красоты внутренней: интеллектуальной работы мысли, оттачивания идей и убеждений. Как любимые им древние греки, Уайльд следует формуле, что в человеке должно быть прекрасно и тело, и дух, и мысли, и поступки. И, к примеру, несмотря на весь свой утонченный эстетизм и внешнюю манерность, он неплохо боксировал. Сохранилась не одна история о том, что он легко давал отпор незадачливым задирам и мог постоять за себя и свои убеждения. Причем делал это со смелой находчивостью и великодушным изяществом.

Уайльд от природы был наделен внешностью запоминающейся. Высокий, неторопливый, даже томный, чуть поднятый подбородок, большое лицо с голубыми как будто сонными глазами, чувственный рот. Во всем его облике сквозит горделивое достоинство. Современники отмечали раскачивающуюся, величавую походку Уайльда. Он всегда был заметен в толпе, Константин Бальмонт, который случайно увидел его издали в Париже уже после скандала и тюрьмы, вспоминал: «Я прошел уже значительное расстояние, и много лиц взял на мгновенье в свои зрачки, я уже насытился этим воздушным пиршеством, как вдруг, еще издали, меня поразило одно лицо, одна фигура. Кто-то весь замкнутый в себе, похожий как бы на изваяние, которому дали власть сойти с пьедестала и двигаться, с большими глазами, с крупными выразительными чертами лица, усталой походкой шел один, казалось, никого не замечая. Он смотрел несколько выше идущих людей, не на небо, нет, но вдаль, прямо перед собой, и несколько выше людей. Так мог бы смотреть осужденный, который спокойно идет в неизвестное. Так мог бы смотреть, холодно и отрешенно, человек, которому больше нечего ждать от жизни, но который в себе несет свой мир, полный красоты, глубины и страданья без слов. Какое странное лицо, подумал я тогда. Какое оно английское, по своей способности на тайну. Это был Оскар Уайльд. Я узнал об этом случайно»[23].

Эта походка Уайльда – тоже часть дендистской культуры, так называемое искусство фланирования. «Французское слово flaneur – свободный прохожий, любитель праздных прогулок – вошло в обиход начиная с 30-х годов XIX века, когда стали складываться современные формы городского досуга. Фланирование, или привычка к бесцельным прогулкам – устойчивый атрибут жизни дендистской молодежи и парижской литературной элиты»[24]. Культура эстетизма – культура городская. Вместе с бурным промышленным и экономическим ростом стремительно увеличивается городское население – города становятся центром притяжения и постепенно превращаются в мегаполисы, какими мы знаем их сегодня. За первые 50 лет XIX века население Лондона увеличилось больше чем в два раза: с одного миллиона человек в 1801 году до двух миллионов человек в 1841-м, – что сделало Лондон самым большим городом мира к 1850 году.

В поисках лучшей судьбы и новых возможностей