Памяти солёная волна - Станислав Митрофанович Сахончик

Надо сказать, что майор, как и полагается учёным мужам, был достаточно рассеян. Стояла сырая ленинградская осень, кругом были лужи, и многие горожане, в том числе и военные, ходили в очень модных тогда блестящих калошах завода «Красный треугольник». Майор, опаздывавший на развод, выскочил из трамвая, забежал в дежурку, надел ремень, нацепил кортик и кобуру нагана и, запыхавшись, появился перед строем дежурной смены, как и следовало ожидать, блистая неснятыми калошами. Учитывая то обстоятельство, что новенькие фасонистые калоши «со свистом» сочетались с наглаженными до бритвенной остроты брюками-клёш, проход майора перед строем медиков выглядел очень эффектно. Невнятной скороговоркой пробормотав положенные по уставу гарнизонной и караульной службы слова команд, новоиспечённый дежурный по части после команды «шагом марш», поддёрнув очки и взяв под козырёк, произнёс исторические слова: «Оркестру играть, э-э-э, фокстрот!».

Усатый капельмейстер невозмутимо взмахнул палочкой, и оркестр, недолго думая, грянул «Серенаду солнечной долины», после чего давящиеся от смеха военные доктора, смешавшись в кучу, попытались ревностно, но безуспешно изобразить строевой шаг под музыку Глена Миллера.

Самый весёлый и необычный в истории академии развод (впоследствии окрещённый «расползанием») состоялся, навечно войдя в анналы военно-морской медицины.

Майор, успешно защитив кандидатскую диссертацию по хирургии, долго служил на Дальнем Востоке, закончив военную службу полковником, начальником госпиталя. Затем, став доктором наук и профессором, он заведовал кафедрой нормальной анатомии во Владивостокском мединституте. Умнейший, надо сказать, был человек. И большой оригинал.

«Самый полный…»

После войны Балтийский флот активно пополнялся трофейными боевыми кораблями и судами, наспех подремонтированными на верфях побеждённой Германии и вовремя капитулировавшей Финляндии.

Михалыч, в то время слушатель первого курса Военно-медицинской академии, был направлен на корабельную практику в одну из бригад траления Ленинградской военно-морской базы, дислоцированную в Кронштадте. И с ходу попал на только что прибывший после ремонта из Фридрихсхафена трофейный военный транспорт № 52.

Ожидавший назначения на крейсер «Киров», Михалыч, ошалело разинув рот и сдвинув бескозырку на затылок, взирал с пирса на крупноклёпаный корпус с прямым форштевнем и кормой «кринолином». Старомодная высокая труба, попыхивающая чёрным дымком, посвист пара и кучи шлака на пирсе свидетельствовали о том, что пароход неплохо послужил в качестве минного заградителя не только фюреру, но, похоже, ещё и кайзеру Вильгельму, и что было ему, родимому, ничуть не менее сорока лет от роду. А старая паровая машина на угле не позволяла «выгребать» более шести узлов [33].

Однако пароход, несмотря на то, что однажды уже побывал на дне, был ещё очень даже крепкой посудиной, на совесть склёпанной из крупповской стали, и начальство принялось мучительно думать, куда бы его пристроить. И додумалось! Пароход загрузили пустыми бочками, забронировали рубку, часть помещений – и нарекли его «прорывателем минных заграждений № 17». Планировалось, что он, направленный на минные поля, своим корпусом вызовет взрывы донных магнитных мин, а сам при этом останется на плаву.

А минного добра на послевоенной Балтике было видимо-невидимо, ибо воюющие стороны считали своим долгом напихать в море как можно больше минных заграждений. Ещё через несколько десятилетий после войны тральщики их вылавливали и уничтожали. А многие минные банки так и не вытралены до сих пор.

После переоборудования корабль пошёл на свои первые ходовые испытания. На борту пожелал присутствовать сам комфлота-четыре [34] вице-адмирал Левченко – крутой мужик, из революционных матросов, большой мастер многоэтажных матов до- и послереволюционного содержания. На мачте взвился адмиральский брейд-вымпел с двумя звёздами, и, зачадив, новоиспечённый прорыватель «почапал» на Большой Кронштадтский рейд.

Михалыч, находившийся на мостике в качестве матроса-посыльного, внимательно слушал диалоги отцов-командиров и набирался офицерской мудрости.

Разогнавшись до вполне приличной скорости в пять узлов, командир корабля запросил у адмирала «добро» на полный ход и гордо перевёл реверс машинного телеграфа на «полный».

Пароход густо зачадил, задрожал мачтами и выдал… шесть узлов.

Гордей Иваныч Левченко, в своё время покомандовавший эсминцами и привыкший к лихим атакам и десантам, недовольно покосился на командира. Тот, чутко уловив настроение начальства, тут же запросил «добро» на «самый полный». Из машины недоумённо переспросили, разозлённый командир через раструб рявкнул в ответ матом. Кочегары в темпе заработали лопатами, командир БЧ-5 до отказа прибавил оборотов. «Прорыватель» начал судорожно трястись, греметь заклепками и трещать шпангоутами, затем выпустил громадное облако чёрного дыма и помчался со скоростью… шесть с половиной узлов! Это было всё, что заслуженный ветеран мог дать, после чего старая машина сразу «скисла», жалобно забрякав мотылями и выпустив на прощание кольцо чёрного дыма.

Адмирал, выдав несколько виртуозных матросских ругательств, вызвавших молчаливое восхищение у всех присутствующих, с недовольным бурчанием отбыл командирским катером на сопровождающий эсминец (тоже из трофейных), клятвенно пообещав на прощание списать старую калошу в народное хозяйство.

Пароход потом подремонтировали, и он ещё лет двадцать добросовестно тянул лямку в качестве несамоходной плавбазы аварийно-спасательной службы Балтийского морского пароходства.

Михалыча же перевели для дальнейшей практики на «Ваню-Ма-ню» – так моряки прозвали монитор «Выборг», бывший финский броненосец береговой обороны «Вяйнемайнен», который наши безуспешно пытались найти и утопить всю финскую и Отечественную и который финны после окончания этих войн отдали СССР. А списали его аж в середине шестидесятых годов – такой вот крепкий корабль оказался.

Про ассоциации

Суровый Михалыч прибыл на занятия по ОТМС во всеоружии. Дежурный развернул и развесил по стенам целую кучу страшных плакатов про поражающие факторы ядерного оружия и последствия радиационных поражений. Все судорожно стали рыться в конспектах в поисках формул снижения радиации и усердно что-то писать, старательно изображая неподдельную заинтересованность в предмете.

Михалыч, понимающе ухмыльнувшись в седую бородку клинышком, подошёл к доске и стал рисовать мелом задачу по расчёту уровня радиации в случае ядерного взрыва в городе Владивостоке. Рисовальщиком он был неважным, поэтому по ходу дела пояснял, что он хотел изобразить.

– Это, значить, полуостров Муравьёва-Амурского (на доске появилось нечто похожее на пожарную «кишку») с островом Русский и архипелагом Римского-Корсакова (у конца кишки появились небольшой эллипс и несколько мелких точек).

– А это, стало быть, заливы Амурский и Уссурийский (к основанию «кишки» справа и слева были пририсованы два больших овала).

– А вот здесь, в центре города, значить, будет взрыв, – (заштриховал кружок в конце «кишки»), – и от него вам нужно рассчитать последствия. Всё, время пошло!

Однако вместо дружной работы студенты сначала притихли, заворожённо глядя на доску, затем раздались робкие смешки, переросшие в общий хохот.

Дело в том, что всё,