О чем я молчала. Мемуары блудной дочери - Азар Нафиси

в ответе за многочисленные взрывы и убийства чиновников и людей, сотрудничающих с новым режимом. Родственные чувства не смогли разрешить наши разногласия, а революции это удалось: хоть мы и не очутились по одну сторону баррикад, враг у нас был общий. Некоторые религиозные родственники Саида, в том числе его кузены и дяди, с которыми он жил, теперь считали его неверным и полагали, что он заслужил страшную кару, которую режим уготовил его товарищам. Судьба сыграла с ним злую шутку: те самые безбожники-декаденты, те самые неверующие друзья и родственники теперь выходили с ним на одни и те же демонстрации и боялись тех же ружей; именно они приютили его в своем доме.

В Тегеране Саида и Фарибу на несколько месяцев поселили у себя наши близкие друзья, супружеская пара. Как и мы, эти друзья были неверующими, а жена к тому же выступала против идеологии и тактики Моджахедин-э Халк. Но такие тогда были времена, когда раскрывался характер каждого, а доброта и сплоченность обнаруживались в самых неожиданных местах, и близкие отношения внезапно устанавливались с почти незнакомыми людьми, которые придерживались противоположных взглядов, но с риском для жизни пускали в свой дом чужих.

В нашем доме они провели две ночи. Саид стал более терпимым к критике и, пожалуй, более меланхоличным, чем прежде. Всю свою жизнь он избегал «буржуазной одежды», но теперь из-за необходимости скрываться всегда носил костюмы, чтобы не быть похожим на моджахедов, которые носили длинные рубашки поверх брюк. Помню светло-коричневый костюм, подчеркивающий его медово-карие глаза, красоту которых не могли скрыть даже толстые стекла очков. Рядом с ним сидела Фариба, подтянутая и чопорная, как недавняя выпускница школы, все еще немного неуклюжая, еще не нашедшая свой стиль в одежде. На ней была светло-зеленая плиссированная юбка, белая рубашка с длинными рукавами и яркий шарф, из-под которого немного выглядывали волосы. Она красила губы светло-розовой помадой и иногда кусала их, будто хотела стереть помаду, хотя на самом деле нет.

Моя мать никогда не питала теплых чувств к членам отцовской семьи, но тут вдруг преисполнилась сопереживания. Помню, как она приносила нам турецкий кофе на подносе – четыре чашки, для Саида, Фарибы, Биджана и меня. Они подыгрывали ей и, выпив кофе, переворачивали чашки, чтобы она погадала им на кофейной гуще. «Вас ждет долгое путешествие в далекие края, – говорила мать. – Подойдите, не бойтесь, я же вам как мама. Видите эти черточки у кромки? А эту фигуру? Верблюд. Вы куда-то поедете, – повторила она. – Вас ждет безоблачное будущее! Видите, с этой стороны чашки все чисто? Тревоги лишь на той стороне, но на другой – ничего. Твоя чашка пристала к блюдцу, – сказала она Фарибе. – Это означает или богатство, или любовь. И у меня предчувствие, что в твоем случае – любовь». Они неловко рассмеялись, и Фариба нервно вытянула руку и взяла с тарелки маленькое печенье.

Это был наш последний совместный вечер. Наутро мы попрощались на спиральной лестнице, пожали друг другу руки, игнорируя запрет на прикосновения к человеку противоположного пола (даже двоюродным братьям и сестрам это было запрещено). Рукопожатие получилось неловким, каким-то сухим. Потом они спустились вниз, а я стояла, глядя, как они исчезают в витках спирали и вновь появляются на следующем пролете. Хлопнула входная дверь, и они вышли на улицу, похожие на сироток из страшной сказки, что жмутся друг к другу, почти касаясь, – он в рубашке цвета слоновой кости и она в пестром платке. Мы больше их не видели.

«Предметы тоже умеют плакать», – говорит Эней у Вергилия. Я записала это, как записывала многие другие слова и фразы, что западали мне в душу. Сейчас передо мной лежит свидетельство о рождении грязно-коричневого цвета; с него смотрит фотография. Темный шарф, ни тени улыбки на лице – это Фариба. Однако в свидетельстве указаны другие имя и фамилия: ее звали Фариба Мороват, она была замужем за Саидом Нафиси, но согласно свидетельству, ее зовут Фереште Багери и она замужем за Абдолой Саидипуром. Это подделка. Дата рождения – 1956 год, дата вступления в брак – 1975, дата смерти – не заполнено. Как оно оказалось у меня? Я уже не помню. Я нашла его, когда просматривала дневники и заметки, привезенные из Тегерана. О чем плачет это свидетельство?

Свидетельство о рождении

Почти два года родители Саида и Фарибы раз в месяц приезжали в Тегеран, ходили в тюрьму Эвин и наводили справки. Если бы Саиду с Фарибой удалось бежать из страны, они сообщили бы об этом родным, поэтому у родителей не было причин сомневаться в том, что сказали власти: их арестовали. Я помню эти приезды. Родители обычно останавливались в маленькой гостинице. В назначенное время садились в такси и ехали в тюрьму. Там ждали несколько часов, и им сообщали, что ничего нового о детях не известно. И пока других новостей не появлялось, оставалась надежда. Но если они живы, почему не позвонят домой? Дни проходили в тревоге. Люди вышли на улицы. Моджахедин-э Халк оказалась вне закона, каждый день людей арестовывали и убивали. Убили многих моих родственников и друзей; кто-то бежал из страны.

Через восемнадцать месяцев родителям Саида и Фарибы сказали, что в начале осени 1982 года их детей заметил революционный патруль. Их убили в уличной драке с исламской народной дружиной. Мать Фарибы отказывалась в это верить. Твердила, что с ребятами все в порядке, что они в безопасности, но не хотят навредить своим родным, так как их телефоны прослушиваются.

Скорбеть по жертвам режима официально запрещалось, и семья в Исфахане провела для Саида и Фарибы закрытую траурную церемонию. Двое моих дядей и кузен отказались приносить соболезнования, а один позвонил родителям Саида и поздравил их со смертью сына. «Они заслужили смерть, так как были неверными, за что справедливо наказаны; возможно, в загробной жизни их ждет прощение и спасение от преисподней», – сказал он. Позднее, когда абу Торабу, который прежде славился потрясающей памятью, диагностировали болезнь Альцгеймера, одна из его внучек говорила, что он просто решил забыть о смерти Саида и Фарибы. Он сохранил веру в Бога, но пожертвовал памятью.

Не прошло и двух лет с тех пор, как мой кузен Маджид штурмовал тюрьму, и он тоже оказался в бегах. Его сестру Нушин, ее мужа Хусейна и жену Маджида Эзатт арестовали. Хусейна казнили. Казнь Нушин отложили, так как она была беременна. Я хорошо помню день, когда в дом моего брата принесли Чешмех, маленькую дочку Нушин. Мои дядя с