О чем я молчала. Мемуары блудной дочери - Азар Нафиси

вела и рассказывала истории, а она слушала очень внимательно, склонив голову, сосредоточенно разглядывая пол и крепко держа меня за руку. Войдя в палату, где лежала Шахран, мы с Мохаммадом увидели там моих родителей и ее мать; та над ней хлопотала. Родители не скрывали своих чувств друг к другу. Мать время от времени бросала на отца гневные взгляды, которые тот пытался игнорировать, глядя в другую сторону. «Опять они за свое, – подумала я. – В любой ситуации всегда важнее всего их скрытое противостояние».

Отец с Санам и маленькой Негар

Два года спустя, в январе 1984 родилась наша дочь Негар. «Открыла глазки!» – последнее, что я услышала перед тем, как потерять сознание; это сказал мой врач. Он держал ее за шкирку, как котенка; она широко раскрыла глазки и внимательно разглядывала все вокруг, и я запомнила эту картину, прежде чем погрузиться во тьму. Вечером накануне отъезда в роддом позвонил отец. Мать была у нас и взяла трубку. «Ах ты ублюдок! – закричала она, и я поняла, что звонок от отца. – Это вас, мадам, – произнесла она изменившимся тоном и протянула мне трубку на вытянутой руке, как грязную тряпку. «Я уже не имею права звонить дочери», – проговорил отец обиженно и устало. Мы толком не побеседовали. Это было невозможно, пока мать рядом перечисляла его грехи и разглагольствовала о моей неблагодарности.

Когда Негар исполнилось три месяца, я как-то раз стала переодевать ее после кормления, и она, лежа на моей кровати, посмотрела на меня со смесью озорства и серьезности. И тут меня вдруг осенило: она – мой дар. Открывшись ей, я открылась и себе; осознала, что, если это чудесное существо всецело зависит от меня и так меня любит, я не могу быть плохой. Когда родился мой сын Дара – он появился на свет 15 сентября 1985 года – возобновились бомбежки Тегерана. Несколько месяцев перед его рождением я провела в страхе, что с ним будет что-то не так. Я слыхала, что, если мать сильно волнуется, ребенок может родиться умственно отсталым или парализованным. И я стала тревожиться из-за своей тревоги. Когда во время бомбежек отключали электричество, я ночами не спала и читала при свечах книгу за книгой; чередовала Рэймонда Чандлера с Генри Джеймсом, Садега Хедаята с Бахрамом Садеги, и накрывала рукой живот, будто моя ладонь могла помешать ребенку видеть и слышать происходящее во внешнем мире. Ни с того ни с сего меня охватывал непреодолимый страх. Что, если он родится мертвым?

Помню, однажды ночью мне вдруг показалось, что у меня сердечный приступ. Стало трудно дышать, но в тот момент я почему-то подумала не о муже, спавшем рядом, а о матери. Взяла свечу и спустилась вниз (дверь в ее квартиру со стороны внутренней лестницы всегда была открыта, когда она была дома). Я не стучала, просто вошла и разбудила ее. Она позвонила кардиохирургу, своему кузену – седьмая вода на киселе, разбудила его, описала симптомы. Вернулась со стаканом воды и таблеткой валиума. «С тобой ничего не случится, – успокоила меня она. – Прими это, ребенку ничего не будет, а тебе полегчает». Она села рядом и стала массировать мне спину. Я спросила: «Мам, а вдруг с ребенком что-то не так, вдруг он уже умер?» Мать громко рассмеялась. «С ребенком не может случиться ничего, если с матерью все в порядке. Давай о тебе позаботимся». Она уложила меня в свою постель и заставила спать там, а сама легла в изножье на полу на легком матрасе.

Мы с Биджаном и Негар на побережье Каспийского моря

Рождение Дары положило конец моим страхам. Война продолжалась еще три года, и в последний год, когда Тегеран бомбили постоянно, а многие уехали, мы остались. Бомбардировки уже никогда не вызывали у меня такого сильного страха и тревоги, как в годы до рождения Дары. Вопреки моим зловещим предчувствиям, Дара родился не только здоровым, но очень ласковым и спокойным («Прямо как Мохаммад, – говорила мать. – Такой кроткий ребенок!»). Мы так привыкли к его безмятежности, что всегда удивлялись, когда он начинал горячо на чем-то настаивать. Примерно в два года он разглядывал книжки с картинками и всегда хотел или очутиться внутри книги, или «достать» из нее определенные предметы. Особенно ему нравилась луна. Он не давал мне перевернуть страницу и все показывал на луну и говорил: «Ма, ма!» Мне кажется, они и сейчас не слишком изменились: Негар с ее бесконечным любопытством и Дара, втайне мечтающий поймать луну.

Размышляя об отцовской мечте о счастливом браке, я часто вспоминаю популярный мотив из художественной литературы: о том, как реальность порочит наши мечты, как мы сами превращаем их в отчаянную одержимость и ради них жертвуем своим достоинством, хотя именно к нему стремимся, следуя за мечтой. Если бы отец не бросил мать, его личная жизнь со стороны казалась бы трагедией, но он сделал этот шаг и упустил свой шанс, а вместе с ним потерял и доброе имя. Он слишком поздно ушел от нее и сделал это самым некрасивым образом. Родители утверждали, что не хотели выносить свои проблемы на всеобщее обозрение, но мать скандалила в присутствии незнакомых людей, а отец протестовал и жаловался всем подряд, поэтому все о них сплетничали и предполагали разное. «Другие мужья каждый день бросают жен, – сетовал он, – и даже продолжают с ними дружить, но я никогда не освобожусь от Незхат; я вечно буду ее рабом».

Помню день, когда он с волнением сообщил, что у него для меня сюрприз. Мы ехали в отель «Индепенденс», бывший тегеранский «Хилтон». Там нас встретила Шахин; она была роскошно одета и весела. Я слегка оторопела, ведь я знала, что он планировал жениться на Зибе-ханум. Отец объяснил, что Шахин с мужем все это время были в Лондоне. Тоном, полным сочувствия и понимания, он добавил, что ее муж был ужасным человеком, он промотал состояние, играя в азартные игры, и совсем не давал ей денег, потому что боялся, что если они у нее будут, то она его бросит. Теперь она жила в квартире в Тегеране, а муж почти все время проводил за границей.

В последний раз мы виделись почти двенадцать лет назад, и теперь мне были уже не интересны псевдофилософские беседы о материализме и духовности. Мне гораздо больше нравилась простодушная Зиба-ханум: та не претендовала на интеллектуальность, а ее желание обладать отцом было искренним и шло от сердца.