Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Получил вчера письмо от Л. Г., в котором она пишет, что Тамара очень обиделась за письмо «страницы из дневника». Оно ей понравилось. Читала, как роман Гамсуна. По-моему, она обиделась за приснившуюся мне фразу, которую я написал ей. Написал вчера много коротких писем.

Получил коротенькое, но замысловатое письмо от Ж. Красовского, в котором он врет, что разыскивал меня всюду, т. к. я ему был нужен для соответствующей работы.

1 октября 1943 г.

Продолжаем стоять в лесозащитке. Без умолку гудит артиллерия. Продвижения, кажется, нет. Летают и наши, и вражеские самолеты. Ночью очень сыро. У меня насморк, кашель и вновь разболелся в левой ноге ишиас, т. к. спать приходится на земле.

Наши войска выравниваются по Днепру. В сводке сообщается только о Гомельском, Смоленском и Витебском направлениях.

На дворе похаживают тучки. Если пойдет дождик, тогда мне совсем труба.

Позавчера получил письмо от Тамары Андреевны. Оно надушено «Красной Москвой». Письмо злое и противоречивое. Вторую часть его я не понимаю. Она пишет, что со страхом ждала и, когда получила письмо, долго не читала его. Вот некоторые цитаты и пересказ письма.

Я знала, что, не понимая друг друга все больше и больше, мы кончим несправедливой грубостью. Мне было тяжело, когда я прочла письмо. Вы нарисовали чудовищный образ. Я прочла ваше письмо много раз. Впечатление разное. Сейчас я уже читаю глазами постороннего человека. Как красиво, художественно написано. Прочту, и хочется читать много и дальше. Я читаю ваше письмо еще раз и сожалею, что, получив так много, вы все истратили по мелочам. Мне очень нравится ваше последнее стихотворение. Помнить я вас буду всегда. К мыслям о вас, чаще всего хорошим, примешивается всегда какая-то горечь. Я вспоминаю лето, когда я приезжала в отпуск из Полтавы. Не знаю, заметили ли вы тогда мои чувства к вам. Они больше не повторялись. О «гадком» вашем чувстве я не могла говорить.

Вы лишили меня всяких человеческих чувств. Кроме любви к себе. Да, еще ревность. От этого чувства отказаться нельзя. Нужно только помнить, что ревновать можно не ко всем и что, кроме этого, бывает еще самое прозаичное чувство – брезгливость. Вы ошибаетесь глубоко, что я никого не могу любить, кроме себя. В предпоследнем письме у вас описан сон. Меня он поразил тем, что в одной части своей он уже сбылся. Я знаю, что мое чувство может уронить, захлестнуть, наполнить до краев. У меня может от первого взгляда тревожно стучать сердце. Мне казалось, если бы я в окно проходящего вагона увидела этого человека, я вышла бы на этой станции. Даже мало зная его, без всякого основания, кроме своего чувства, и была уверена, что он не может пройти мимо меня безразлично. Мне казалось, если я подойду близко, положу руки ему на плечи, попрошу сказать что-нибудь, он скажет то, что я жду (и он сказал это Лиде). Мое чувство говорит мне, что этот человек лучше всех. У него все хорошо. Что бы о нем ни говорили плохого, я не поверю.

Я хотела бы, чтобы вы думали обо мне лучше и не писали мне свои ужасные письма. В своем я не раскаиваюсь, и при постороннем писала бы только так.

Сейчас я с тревогой думаю о вас.

Одновременно я получил коротенькое письмо от Давыдова, где он сообщает адрес Романенко190. «Он интересуется вами. Напишите ему письмо. Его семья в Таганроге. Все живы».

Вчера получил письмо от М. Я. Мещеряковой. Оно разозлило меня. Оказывается, что она за Юрой не ездила и еще просит, чтобы я выхлопотал пропуск. Только посеяла смятение и у Юры, и у Тамары, и у меня.

4 октября 1943 г.

Холодный ветреный вечер. Ночью я ужасно мерз. Плохо чувствовал себя и спал часа 3, майор уехал вперед, и мне сегодня нечего делать.

Игорь принес газеты. Наши войска заняли г. Тамань. Противник уходит в Крым. Скоро здесь операции будут закончены, и нас перебросят в другое место. На других участках фронта наши войска выровнялись по левому берегу Днепра. На Могилевском и Гомельском – по реке Сож. Союзники заняли Неаполь и движутся к Риму.

Вчера вечером вспоминал многие эпизоды своей жизни. Сегодня нахожусь под впечатлением воспоминаний. Хочется писать, но холодно. Я дрожу. Не начинается ли у меня малярия?

Получил письма от брата Миши и Макаровой Марии. Думаю сейчас отвечать им и Красовскому.

6 октября 1943 г.

Вчера приехали в Старо-Титаровскую. Огромная, красивая и не разрушенная станица. В садах растут айва и мушмула191. У станицы огромный лиман. Красивое место. Зато до станицы голая безрадостная степь. Все покрыто толстым слоем пыли. Красивые, своеобразные домики с навесом, крытые камышом. Домики разделены на две половины: большая комната на улицу, потом сени, затем большая комната в сад на север и маленькая комнатка вправо (на восток). Красивые печи. Во дворе тоже хорошие печи – русские рядом. Живут украинцы. Ограблены не очень. В каждом дворе колодец. Бродит курица. Впервые увидел живую за всю войну. Вокруг станицы масса винограду – «дамские пальчики», «рислинг», «шасла»192.

У хозяйки я видел 2 мешка муки, мешок сухарей и всякое немецкое добро.

Поселились в хатах – я на дворе. Сегодня все выселились на двор. Хаты минированы минами замедленного действия.

Я под огромным абрикосом. Пишу на земле. Вернее, на камышовой постели.

Немец близко. Обстрелы ведет из минометов и орудий. Мины и снаряды ложатся на соседней улице. Надо думать, что ночью будет бить к нам, если к этому времени его не погонят дальше.

У нас 3 ранено. Шел я за обедом и видел бегущего и рыдающего мальчика, как Юра. Я спросил его, чего он плачет, он ответил: «Снарядом убило маму». Побежал к бабушке.

9 октября 1943 г.

Совершенно некогда записывать. Позавчера нужно было из камыша выстроить помещение для жилья, сделать столы и др. Я все это сделал. Однако спали там мои начальники. Мне спать приходится на дворе, на камыше. В моей ноге болит нерв, болит голова. Весь как разбитый. Очевидно, у меня малярия.

Позавчера пошел по делу в 5‑ю роту. Они собирались ехать за виноградом. Я тоже поехал. Это в 10 км от станицы. Я никогда не видел столько винограду. Собрали много. Виноград ослепительно крупный, сладкий, урожайный. Каждая кисть около кг. У одного