Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

Ее друзей задевало то, что девушка не разделяла всеобщего энтузиазма. Как подруга Гарри, разве не должна была Гермиона больше всех верить в него? Она что, считала себя умнее их всех? Через какое-то время у Гермионы перестал получаться патронус. Возможно, если бы она больше занималась отработкой защитных заклинаний, то не чувствовала бы себя так подавленно.

Все остальные члены Сопротивления не относились к войне легкомысленно, но все же их точка зрения казалась Гермионе чересчур односторонней. Свет против тьмы, добро против зла. Свет всегда выигрывал. Ей постоянно напоминали, что об этом написано в книгах по истории. Да, в борьбе со злом кто-то обязательно жертвовал жизнью, но все это делалось для общего блага. Это были героические смерти. Люди не боялись умереть ради таких вещей.

В какой-то момент Гермиона просто прекратила попытки обсуждать эти темы. Никого не волновал тот факт, что книги по истории всегда писались победителями. Не имело значение, что в маггловском мире люди, участвовавшие в сражениях, часто становились не более чем пушечным мясом. Что многие войны в конечном счёте ни к чему не приводили, кроме бесконечных списков погибших и огромного количества свежих могил.

Возможно, им всем было необходимо сохранять оптимизм. Но Гермиона не могла разделять это мнение. Ей нужно было готовиться к войне. Поэтому она бросилась с головой в изучение целительских заклинаний, зелий и бесконечных свитков по магии. Так продолжалось до того момента, как пало Министерство и война официально началась.

Гермиону в срочном порядке отправили на обучение во Францию. Потом была Албания, когда оставаться во Франции вдруг стало слишком опасно. Затем ее отправили в Данию. Потом — вроде бы в Австрию? Хотя нет.

Было ли еще что-то до обучения в Австрии? Казалось, в воспоминаниях отсутствовал какой-то фрагмент. Гермиона постаралась вспомнить. Она была где-то еще, но вот где? И почему забыла об этом? Девушка сосредоточилась на расплывчатых воспоминаниях тех дней, но они не хотели проясняться. Она помнила тусклый свет настольной лампы, запах пыли и древних страниц и тонкую цепочку медальона, которую держала в руках.

Это было все, что ей удалось вспомнить. Гермиона старалась сильнее сосредоточиться на фрагментах воспоминаний, но они продолжали ускользать от нее.

Так же, как и ее медицинские навыки лечения травм груди.

Гермиона тихо вздохнула.

Девушку нервировало то, какими обрывочными оставались ее воспоминания.

Порой ей казалось, что она вовсе не знала, какой была во время войны. Гермиона помнила, что была целительницей и хозяйкой зелий. Вот и все, что девушка знала о себе.

Но в какой-то момент она изменилась, и Гермиона не имела понятия, как и когда это произошло.

Когда она стала той, кого Волдеморт считал опасной? Волшебницей, сровнявшей с землей половину магической тюрьмы. Когда она превратилась в ту, кто могла сжечь стаю дементоров и ранить ядовитыми кинжалами Грэхема Монтегю?

Гермиона не представляла, как она сумела так измениться. Девушка едва была в состоянии поверить, что действительно совершала все эти поступки.

Каким-то образом эта ее неправильная «опасная» версия оказалась заточенной в подземельях Хогвартса. Если бы не обрывки фраз Малфоя, Волдеморта и Монтегю, она бы никогда не поверила, что была способна на такое. Но мелкие шрамы на теле, происхождение которых было ей неизвестно, только подтверждали их слова.

Гермиона опустила взгляд на левое запястье. Потом провела кончиками пальцев по россыпи бледных шрамов, покрывавших середину ее грудной клетки и ключицы, и по длинному тонкому шраму, расчерчивавшему кожу между седьмым и восьмым ребрами.

Целительница Страуд считала, что провалы в ее памяти не были результатом диссоциативной фуги или множественного расстройства личности, хотя девушке казалось, что это вполне могло стать причиной блокировки памяти. Потому что та Гермиона, которую она помнила, никогда бы собственноручно не уничтожила половину тюрьмы, убив в процессе бесчисленное количество людей, только чтобы пробраться в здание. Она не сделала бы этого даже ради Джинни. Гермиона не смогла бы отнестись так к человеческим жизням ради спасения подруги. Она не представляла, как поджечь дементоров. Никогда она не носила с собой отравленных кинжалов и тем более не имела понятия, как с ними обращаться.

В том, какие воспоминания были для нее утеряны, существовала какая-то логика. Но Гермиона никак не могла понять связи между ними.

Она надела мантию, спустилась на первый этаж и замерла в нерешительности у дверей веранды. В воздухе витали сладковатые запахи весны. За несколько прошедших недель клумбы с нарциссами и ирисами успели распуститься. Слышалось пение птиц.

Казалось, весь окружающий мир успел преобразиться за то время, что Гермиона провела в своей темной комнате. Природа сбросила оковы зимы, перестав отражать холод и серость жизни Гермионы. Мир отвернулся от нее. Все вокруг дышало и кипело жизнью, пока она оставалась в своей одинокой клетке.

Гермиона развернулась и вернулась в дом.

Она не хотела видеть, как расцветает природа. Не хотела наблюдать, как зарождается жизнь. Ни вокруг нее. Ни внутри нее.

Топси появилась в ее комнате перед обедом.

— Ты должна подготовиться к визиту хозяина прямо сейчас, — пропищала она.

Малфой обычно приходил гораздо позже. Гермиона не могла представить, что могло вызвать такие изменения в его распорядке. Сталкиваясь с чем-то, выбивавшимся из привычной рутины, она начинала чувствовать себя еще хуже. Гермиона похолодела от ужаса.

Она приняла ванну. Ее руки дрожали, пока девушка вытиралась полотенцем. Она вспомнила про зелья, которые оставила для нее целительница Страуд. Прошлой ночью Гермиона так волновалась, что совсем забыла о них.

Одевшись, она подошла к комоду в ванной и достала из ящика один из флаконов. Это явно было не успокаивающее зелье — запах и консистенция были незнакомы Гермионе. Она принюхалась. У зелья был резковатый запах. Гермиона учуяла перечные и цитрусовые ноты. Она капнула зелье на кончик пальца и попробовала его. Оно было теплым и сладким на вкус.

Она подождала минуту. Казалось, тревога немного отступила.

Гермиона выпила зелье. Оно обдало жаром ее горло и разлилось теплом по всему телу.

Вдруг ее кожа покрылась мурашками, словно став более чувствительной. Замерев, Гермиона задохнулась от ужаса. Она бросилась к зеркалу и уставилась на свое отражение. Ее щеки пылали румянцем, а зрачки увеличились. Она прижала руки к губам и, спотыкаясь, отошла от зеркала.

Страуд подложила ей зелье похоти.

Гермионе хотелось разрыдаться, пока она пыталась взять себя в руки и избавиться от ощущений, которые вызывало в ней выпитое снадобье.

Это не