Дитя чумного края - Натали Абражевич

Восемь человек капитула сидели на высоких стульях, настоятельница — скромно и почтительно стояла в стороне, а Йер, как Йергерт прежде, опустилась на колено в центре. Она подготовилась — намылась, причесалась и оделась в котту и сюрко, какие принесла ей настоятельница — добрые, красивые. Ей было жаль, что все это — на раз: надеть и возвратить.

Ей повелели подтвердить, что сын Йомайры Линденавской был ее отцом. Йер так и сделала, не представляя, кто такая та Йомайра. И даже поклялась, хоть про себя и хмыкнула: откуда бы ей знать? Как будто она помнит.

Еще ей было велено надеть кольцо на палец — и она надела на большой; на нем оно болталось тоже.

Наконец пришлось оставить оттиск этого кольца на гербовой бумаге и размашистую закорючку вместо росписи. Все остальное сделали бы без нее.

Теперь в орденской книге значилось, что внучка-полукровка той Йомайры Линденавской и сама — часть рода. Она была записана там как Йерсена Мойт Вербойн из Линденау.

В первый раз ее назвали так. Ей было непривычно — будто бы не про нее совсем.

Теперь все это оставалось позади. Она спускалась вниз по лестнице, какую странно было видеть сверху. Спускалась и разглядывала спину настоятельницы.

Сорок две ступени.

Перстень с пальца Йер сняла и на ходу вернула на шнурок на шее — выдохнула. Страшно было потерять.

Йегана шла и не оглядывалась. Рада она не была. Гадала, замарала ли она сегодня грязью кровь своего Рода, не ошиблась ли, из страха и удобства принимая девку, в какой, может быть, ни капли не было от Линденавских.

Пятьдесят ступеней.

Йер должна была теперь дышать свободнее — уж больше не никто. Ей подарили имя Рода, статус, все, что причиталось. Будет у нее теперь и опекунша, может, даже настоящая семья… Но Йер тревожилась. О зыбком и далеком будущем с его проблемами, о близком и насущном — Духам надо было отплатить. Не только за айну — ей подарили Род, а вместе с ним и право стать сестрой, служить. За все за это нужно было отплатить, а Йер и знать не знала, как. Кого ей убивать — здесь, в замке, в каком всякий знает всякого? Да так, чтоб не заметили, не обвинили.

Шестьдесят ступеней.

Йер смотрела в спину настоятельницы и гадала, как бы все решить. Помощи не попросишь — женщине-то что за дело? Без того мороки много. Брата Кармунда она тем более не смела попросить — если и согласится, за такое она не расплатится.

В стеклышках окон промелькнул вдруг лучик — чуть ли не единственный за день. Он оживил витраж — четырнадцатый: Хессе — “смерть”. И эта “смерть” — косой крест с завитушками — отозвалась в ней дрожью. Это знак.

Свет падал в точности на спину настоятельнице, и ее гербом покрыла крупная, с чуть мутными краями Хессе.

Йер остановилась, замерла на вдохе. Она поняла, чего хотели Духи.

В голове одна быстрей другой носились мысли: никто не узнает, если женщину чуть подтолкнуть — она покатится вниз вдоль десятка витражей, останется под “внутренним” — Кю — и таков и будет величайший грех, какой возможно совершить во имя Духов. Они были милостивы до того, что даже подсказали ей. С женщиной канут в пустоту надежды на простую и нормальную жизнь, на семью, на опекуншу — на все будущее, что успела Йер вообразить. Все это будущее — тоже жертва. Без него останется одно: служить.

Мешкать и сомневаться было некогда. Сейчас или же никогда, и либо в ней достаточно решимости, чтоб вверить себя Духам и отдаться службе, либо она недостойна была Западных айну.

Йер подняла нелепо тощую ручонку, бьющуюся крупной дрожью, и несмело занесла ее.

Шестьдесят две ступени.

Настоятельница миновала “зверя”. Всего тридцать семь ступеней впереди.

И Йер, не смея больше мешкать, кинулась вперед, всем весом навалилась и сама едва не улетела следом.

Настоятельница вскрикнула. В воздухе промелькнули руки, котта и тяжелая коса, что хлестко вмалаза Йер по лицу — и ворох покатился вниз.

Минула вечность — может даже две — и через шумный бой в висках послышался тягучий слабый стон, исполненный мучения. Йер поняла — той вечностью были мгновения.

Она стремглав кинулась вниз, а мимо замелькали витражи: “энергия”, “луна”… и, наконец-то, “внутреннее”. В его отсветах лежало тело, скрюченное и изломанное, но еще живое.

Йер упала на колени резко до того, что сбила их, но даже не заметила — склонилась к настоятельнице, чтоб расслышать шепот:

— Тварь… неблагодарная… мелкая тварь…

Йер до крови сжала губу зубами, понимая, что же натворила. Снова в голове метались мысли: ей поверят, если скажет, что случайно оступилась? Ей простят?

Конечно, она знала. Разумеется, все понимала. Но отчаянно хотела найти выход и исправить то, что не исправить было уж никак.

— Маленькая ядовитая гадюка… Вся в мою сестру… Я приняла тебя и это… благодарность?.. Сучье семя…

“… нечестивое” — договорил голос совсем другой, пробившийся вдруг сквозь года. Там, у далекого осеннего кордона ей так уже говорили в день, когда сама она едва не умерла.

Но выжила. Духам угодно было привести ее сюда. И они отвечали ей и исполняли просьбы, хоть и требовали жертв взамен. Сегодня она показала им, что жертвовать готова. Всем.

Одно лишь только отделяло ее.

Йер несмело протянула руки, все еще дрожащие, и осторожно взяла женщину за голову. Дернула раз, другой… не выходило. Ей пришлось подняться и, шатаясь, бить ногой, пока сухой щелчок не дал понять: все кончено.

Она прижалась к груди настоятельницы, долго слушала — хотела знать наверняка, что больше нет дыхания. И только лишь когда поверила, решилась закричать:

— На помощь! Помогите!!!

* * *

Ветер противно выл в щелях, и паутина колыхалась в злых потоках сквозняка, точно живая. Что-то гулко бухало на крыше.

День был блеклый, стылый и промозглый — говорили, что теперь такими будут все, пока зима не сменит серость белизной. Приютские следили, чтобы ни один лючок в полу случайно не закрыли, только не спасали ни лючки те, ни усердие, с каким топили.

Йер поверили. И даже пожалели. Кто-то в общей толчее зачем-то хлопнул по плечу, другой встрепал макушку. Стоило поднять глаза, как взгляды отводились и стихал противный шепоток, как будто глядя в пол она не слышала: “Бедняжка… столько лет жила как сирота, а чуть ее признали —