Дитя чумного края - Натали Абражевич

Быть может, Йер бы это злило, не ходи она прибитая и оглушенная, едва способная воспринимать весь мир вокруг.

Как будто бы издалека она смотрела, как уж слишком оживленная Орьяна обнимает ее и горячим важным шепотом бормочет в ухо “можешь плакать” — вычитала где-то или подсказал кто, и она пыталась быть подругой верной и великодушной. Содрехт как-то раз неловко уточнил “Ты как?” и выдохнул с огромным облегчением, чуть только вышло сменить тему. Йергрет рассмеялся и сказал, что всякий, кто захочет позаботиться о ней — умрет. Йер промолчала, хотя из всего, что ей случалось слышать, только это достучалось и на самом деле укололо.

Брата Кармунда она старалась избегать сама — боялась, что поймет. За столько лет она узнала его проницательность и ум, а он узнал ее. Разок он попытался приласкать ее, но Йер зажалась, опустила голову и чуть не всхлипнула.

Ей часто чудилось, что слезы жгут глаза, но только вот расплакаться не выходило. Ей бы стало легче, если б вышло.

А теперь она стояла и смотрела, как сквозняк рвет паутину, слушала, как злится ветер, и пыталась придушить в себе страх с жалостью напополам — муж настоятельницы на глазах стал дряхлым стариком.

Йер прежде доводилось видеть брата Монрайта — высокий, крепкий и холеный, выглядящий младше и свежее своих лет. Раньше казалось, что наверняка он строг и, может, неприятно черств; в чертах чудилась горечь.

Он стоял теперь и холодно разглядывал ее, а Йер старалась разобрать, чего ей ждать: проклятий? ненависти? злобы? мести?

Раз уж он пришел с ней говорить, то, значит, что-то для себя решил. Йерсена в ожидании боялась лишний раз вдохнуть.

— Я ничего тебе не должен, — холодно сказал он без обиняков. — На Линденау у меня прав нет, и ты, хотя его теперь наследуешь, никто мне. Пусть жена тебя признала, ты — ее забота, не моя.

“Но ведь она мертва” — хотела сказать Йер, однако губ не разомкнула. Побоялась.

— Забавно получается, — забавы в тоне не было, — я опекун тебе, но не обязан делать ничего. Хоть ты пойдешь на улицы — твоя будет беда.

Йер снова промолчала. Только лишь в губу вцепилась до крови, прекрасно понимая, что, быть может, собственной рукой лишила себя шанса стать в итоге орденской сестрой. На миг она спросила у самой себя: “вдруг ошиблась?”. Может, Хессе — лишь витраж, всего лишь игра света, никакой не знак?

Пришлось со всех сил погрузить ногти в ладонь, чтоб удержаться, чтобы снова верить: Духи бы не обманули ее так. И жертва не могла быть зря. Все сложится.

— Я ничего тебе не должен, — повторил брат Монрайт. — Я не буду тратить время на возню с тобой, и ты меня не беспокой. — Он помолчал. — Но только лишь из уважения к Йегане и к тому, насколько ей хотелось сохранить родные земли, я распоряжусь, чтобы ты выучилась орденской сестрой, и заплачу. И лучше бы тебе, если однажды Линденау станет твой, его сберечь.

На этот раз он замолчал совсем, смотрел и ждал.

Рот Йер открыть боялась. Потому склонилась низко и почтительно, не зная, что еще ей можно было сделать. Почему-то ей казалось, что, быть может, он ее сейчас ударит. Она задержала вдох.

Ударило и правда — дверью об косяк. Сквозняк совсем взбесился, эхо грохота зашлось под сводами, подобно лаю.

— Скажешь что-нибудь? — спросил брат Монрайт, когда снова стало тихо.

— Я благодарю вас, — выдавила Йер, не разгибаясь. — И не принесу проблем и неудобств.

— Иди отсюда.

Она поспешила шмыгнуть прочь, раз разрешили. С силой выдирая из просевшей рамы дверь, Йер мельком глянула через плечо — рыцарь стоял недвижно, запрокинув голову, закрыв глаза. Свет серой осени омыл впалые щеки и понурые, опущенные плечи под плащом. Они дрожали.

* * *

Старый раскидистый явор с толстым стволом, что разошелся надвое на полпути к макушке, грустно качал ветками, какие вместо листьев облепляли ленты. Серость поздней осени слизала краски, и они казались монотонными, безликими и дряхлыми, точно седыми.

Хоронили настоятельницу — женщину, что за года повесила немало лент на эти ветви. Теперь и по ней запляшет на ветру отрез расшитой ткани.

Монрайт выбрал бархат светлого зеленого, что отливал на сгибах в желтизну. Расшит он был не серебром, не золотом — коричневая нить изображала липу, тянущую ветви вверх, а корни вниз, вокруг — орнамент липового цвета.

Он отлично знал: ей бы понравилось. И столько лет спустя она любила собственный Род и родную землю в краю лип. За годы он дарил ей многое, и оттого теперь с удушливым и липким ужасом осознавал: это последний его дар. Другого он не поднесет уж никогда.

На церемонию пришло немало человек. Не все, но большинство — так много лет Йегана управляла орденским приютом, что едва ли кто-то помнил, как же было до нее. Она была не просто женщиной, а частью замка наравне с любой стеной — и без нее тот замок не был полноценен.

Были здесь и полубратья с полусестрами, какие сами вышли из приюта под ее надзором, были рыцари, чью детвору облатами селили там же, были сами дети…

Вместе с Монрайтом под деревом стояла Йер. Куталась в шаль и мялась, силясь слиться со стволом и серостью природы. Монрайт на нее и не смотрел.

Он, если б мог, не вспоминал бы с удовольствием, что сам уговорил Йегану эту девочку признать. Молчал бы, не советовал и не подсказывал, и, может статься, что Йегане не пришлось бы подниматься в башню, не пришлось бы падать, расшибаясь насмерть на ее ступенях.

Монрайт знал, что глупо было бы свалить вину за это на девчонку, что и без того боялась пикнуть. Знал и то, что не сумеет отыскать в себе великодушия и мудрости, чтоб не винить ее.

Жена, с какою он прожил всю жизнь — ушла. Ушли и сыновья. Остались внуки, каких он, если признаться, не любил уж много лет, и девка — чуждая и непохожая, какую, если уж на то пошло, Йегана даже не хотела признавать.

Пели жрецы, и морось пряталась в клоках тумана, оседала на ресницах и на коже, делала ее холодной, неживой. Монрайту чудилось, что, прикасаясь к собственной руке, он прикасается к покойнице-жене, уже зарытой под корнями древа.

Жрецы замолкли. Наступило время вешать ленту.

Им бы полагалось сделать это вместе, мужу с внучкой, но брат Монрайт не взглянул на девку, что едва коснулась края ткани кончиками