Всё зло земное - Дарина Александровна Стрельченко

в лесных чёботах, слушала, улыбаясь. Гнева сидела на пне, глядя на девицу с парнем. Занимался туман, путал мысли, и порою казалось ей, будто это она сидит там, на мостках, уходящих в реку, по щиколотку в воде. Осенняя река должна была жечь холодом, а вместо того гладила, поплёскивая. Подол намок, по плечам да по груди бежали мурашки, но тёплая рука ложилась на плечи, притягивала к себе; уходил холод. Пахло от парня хлебом, дымом и мёдом, травами и берёзой. «Совсем как от ранней осени», – подумала Гнева, закрывая глаза, мысленно прижимаясь к батюшке, от которого тоже всегда кострами пахло и дымом…

Тьма скрадывала леса и горы, за рекой поднималась медленная голубизна – там, где уснуло солнце. Но чем выше, тем резвей была синева, а у самого небосвода уходила в чёрные угли, на изломах которых блестели звёзды; перемигиваясь, играли в горелки, звенели:

Осень ранняя во мгле

Ходит-ходит по земле.

С неба в реку упаду

И уйду.

Сумрак

Жёлтые огни вспыхивали и гасли, звенели в чаще колоколами и птахами. Казались то ягодами, то мотыльками, то лунными осколками, то волчьими очами. Мелькали, кружась, садились на рукава, будто звали.

– Нет, – качала головой Гнева. – Не за мной вы теперь пришли.

Думалось ей, что огни эти – глаза тех, кто по ту сторону. Не боялась их Гнева, потому что Ночь, положив ей на плечи руки, велела:

– Не ходи за ними. Не твоё пока время.

Гнева стояла послушно, глядя в волны, а потом заплескало на реке, и опять явились парень с девицей, принялись ловить огоньки. Те никак не давались: ныряли, сверкали, позвякивали тихонько, будто бубенцы зимней ночью.

– Зачем они вам? – хотела крикнуть Гнева. – Это ж на ту сторону провожатые!

Ночь властно сжала ей плечи:

– Молчи. Не твоё пока время.

А потом девица изловчилась и схватила огонь в ладони. Гнева подумала: сей же миг сожжёт девку, испепелит. Вспыхнет, как лучина. Но девица только поднесла ладони к лицу, полюбовалась вместе с парнем на кусок золота, на птенца жар-птицы, на тайный клубочек, который выведет, куда попросишь, если только хватит храбрости и терпенья. А затем вскинула руки и отпустила. Огонёк взмыл в небо, следом за ним поднялись другие. Миг, второй – смешались огни со звёздами в тучах, и словно теплей стало.

Гнева долго глядела в лесную крышу, в тугие гнёзда. Когда опустила голову, поняла, что одна осталась у избы на краю неба. Там, в глубине, где клубилась меж стволов мгла, колдуньи пряли заклятия, густела паутина, и осенние реки текли вспять.

А этим двум, парню с девицей, молодым, светлым, все смерти нипочём были. Ни чёрные ледяные во́ды не жгли, ни тайные страшные тропы не губили. Воды ласково обнимали, щекотали руки; тропы уводили в лесные чертоги, в сосновые хоромы да берёзовые терема. И чем дальше уходили парень с девицей, тем грустней становилось Гневе. Зябко и темно сделалось на душе, звёзды заволокло тучами, и месяц скрылся. Печаль ухватила сердце, сжала так, что словно бы всё кругом кончилось, и никогда, никогда уж не будет ни света, ни воздуха… Гнева судорожно вдохнула; поблёкла изба, сник речной блеск. Ночь сжала запястье, направляя руку:

– Гляди!

А впереди снова зазвенел смех, и двое выбежали из леса. Там, где ступали, разливалось сияние, и ночные птахи выводили вслед на самом краешке слуха:

Осень-осень до зимы

Проживут они и мы.

Зимы перейдут по льду,

Вёсны, вёсны приведут.

Затишье

А потом всё стихло. Снова стихло. Погасло. Гневе почудилось, будто она уснула. Раскрыла глаза, но тьма кругом не сменилась, не поредела. Подумалось Гневе, что уснула она последним сном.

Взмахнула рукой и не увидела рукава. Качнула головой, да не ощутила движенья. Коснулась лица – но не почувствовала ни щёк, ни пальцев. Только страх объял сердце, охватил тело. Страх – и тьма. Душу спеленало, гася искру внутри.

А из чёрной реки, слившейся с небом, снова глянула смерть.

Из лесу, слившегося с рекой, глянула смерть.

С реки, слившейся с лесом, глянула смерть.

Тишина стояла кругом могильная.

Гнева закричала и не услышала крика. Не откликнулась ночная птица, не подул ветер, не хрустнула ветка, не вспыхнул свет. Звёзд не было, и месяц скрылся. Луна утонула в речке. Закат разошёлся по лесным тропам и погас.

Гнева, сколько ни вглядывалась, не отыскала ни огонька вдали. Сколько ни вслушивалась, не услышала ни звука. Сделала шаг от избы в лес. Не было плеска, только нога в чёботе намокла, и обожгло ледяной водой. Гнева отшатнулась, вместо угла избы наткнулась на еловую ветвь. Вскрикнула, отскочила и запнулась о корень. Упала. Сжалась и замерла. Зазвенело от жуткой тишины в ушах, пахну́ло сосной и инеем. Повеяло от сырой земли скорой зимой.

Гнева лежала, не смея вдохнуть. Так долго лежала, что почудилось, будто лежит в гробу.

– Ах!

Разошёлся по телу, по мыслям жар. Гнева опомниться не успела, как вскочила и побежала, сама не зная куда. Полетела сквозь сухие заросли, подол да рукава цепляли репьи, в волосы набивались листья, можжевеловый запах щекотал ноздри, раздирал грудь. По лицу хлестали мелкие ветви. Но по-прежнему ни звука не было на всём свете.

Нестерпимо пекло в груди, струился пот. Когда совсем кончился воздух и не вышло уже вдохнуть, Гнева остановилась, схватилась за что-то влажное – и увидела, что выбежала к той же избе. Скрипнул ставень, и тело сковал ужас. Ни шевельнуться, ни моргнуть, ни вскрикнуть. Ни обернуться. Никак было не обернуться. А меж тем крался позади разбойник, тот самый, которого погубила в лесах под Любисток-Градом: чуяла это Гнева верней всякой правды.

Осень на зиму кивнёт,

Темнота копьё метнёт.

Обойду свою беду

И уйду.

Последние звёзды

Лист слетел в волосы. Гнева вздрогнула. Ещё один лист опустился, качаясь, в воду и канул в пучине. Вышел из-за туч месяц, мягко осветил всё кругом. Гнева увидела перед собой сосновый ствол, чешуйки коры, россыпь мха – чёрные крупинки, ясные тени.

Едва слышно выдохнула, медленно-медленно обернулась, а внутри всё замерло. Холодно стало, как, должно быть, на реке бывает, на самой глубине в самый чёрный час, когда и тучные сомы спят, когда и донный ручей не шелохнётся, и звезда не прочертит влажные толщии́скрой.

Вдохнула. Вовсе не разбойник это был из оковинских лесов. Сама