Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Словно и не было сентиментального лета восемьдесят третьего года, когда почти два месяца прожил я в Жуковке на даче у Нади и Шуни, выделенной внучке Сталина в поселке Совета министров.

Рассказ о том лете мне хотелось было назвать «Лето вместе со Сталиными».

Но вспомнил, как друг детства Женя Чуковский, с его-то слухом на слова, единственный, кто обратил внимание на дикий по лексике крик: «Сталиных обокрали!» (обокрали семью сына Сталина Якова, в немецком концлагере погибшего, – отец не захотел обменять сына-рядового на фельдмаршала Паулюса), – этот Женя считал, что фамилия Сталин может быть только в единственном числе.

Тем не менее в Жуковке Сталиных становилось все больше: кроме семьи Якова выделили дачу и Бурдонскому с мамой, и семье сына Надиной тети – Светланы.

Надежда записала Сталиной и дочь свою Анастасию, рожденную от краткого брака с братом нашего общего приятеля, талантливого актера Таганки Феликса Антипова.

Я видел тем летом школьную тетрадку Анастасии, надписанную «тетрадь СталЕной», – получалось, что единственным в стране нашей человеком, кто не мог правильно написать фамилию товарища Сталина, стала его правнучка.

Конечно, Шуню ничего не стоило убедить, что девочка Анастасия – его дочь, ему не привыкать было называться папой: папой он назывался и при живом отце дочери Гурченко, тоже, кстати, писательском сыне – сыне Бориса Пильняка.

Боря Андроникашвили – тоже мой приятель, но не друг, как Шуня, – вел примерно такой же образ жизни, как и его преемник, однако ему в начале фильма о Людмиле отвели больше места, чем Шуне: авторы напирали на то, что масса женщин и вина – форма протеста против советской власти, репрессировавшей Пильняка-старшего (сыну для конспирации пришлось взять фамилию мамы-актрисы, он в маму был такой красавец, и не менее любим женщинами, чем Шуня; но еще и литературные способности у него находили).

Что же, форму протеста он выбрал наиболее увлекательную.

Конечно, странным может показаться, что при такой великой любви к Шуне Надежда не дала дочери фамилию Фадеева.

Не знаю, помогли Надежде в борьбе за Фадеева-младшего дедушкины гены или нет, но в браке она про них не вспоминала – жизнь с Шуней требовала полнейшего ему подчинения, растворения в его воле: никто из всех Шуниных женщин не служил ему так, как служила Надя, – и этот брак стал в жизни моего друга самым продолжительным.

Правда, и сам он из гусара превращался в старосветского помещика, как сама же Надежда, до брака еще что-то читавшая (помню, как счастлива была она, когда по пьяной лавочке подарил я ей собрание сочинений Чехова, а потом приходилось брать чеховские тома у родителей – Чехова я с четырнадцати лет всю жизнь читаю), назвала мне боготворимого мужа при доверительной беседе там же, на даче, когда Шуня зачем-то в Москву уехал.

А вернулся он раньше обычного часа на полтора, закатил скандал из-за того, что обед не готов, – и позвал меня в кафе (в кафе мы ходили с ним часто, но выпить – не вместо обеда).

В кафе я и сказал ему, что сцена, им устроенная, показалась мне безобразной – если тебе так важен обед, допустим, не позже двух, то и приезжай вовремя, а не на много раньше.

Он путано объяснял мне, что раньше Надежда минуты считала до его возвращения, а теперь распустилась, что в их случае это невозможно – он потому и задержался на жене, которой на службу ходить не надо (как будто сам он служил и хоть какие-то деньги зарабатывал).

Выручал же семью их ломбард: Художественный театр регулярно выезжал за рубеж, и привозимую Ангелиной Осиповной сыновьям одежду Шуне незачем было носить – он полюбил жить на даче: рыбу удил, сажал цветы, было у них шесть собак-дворняг.

От долгих разговоров со мной, как на Верхней улице случалось, он отвык – и теперь от моих пространных рассказов уставал физически; мы пилили с ним дрова (парового отопления в летних домиках не было), выпивали, когда приезжали гости с водкой или навещавшая меня вторая жена оставляла мне деньги, чтобы не выглядел я у Сталиных-Фадеевых нахлебником, – меня и отпустили на дачу в надежде, что здесь соблазнов будет меньше, чем в Москве.

На несколько дней приезжала погостить к Наде с Шуней первая жена Высоцкого Иза – мы учились с нею одновременно в школе-студии, она на три курса старше, но знакомы были – и гуляли по лесу, вспоминая соучеников и, конечно, мужа ее бывшего, умершего три года назад; мне интересно казалось сравнить свои впечатления с ее более глубоким его знанием – она, помню, сказала: «Володя был танк».

Когда Иза уезжала, я ходил на дачу Галюси и Бурдонского. Бурдонский занимал видное положение в Театре армии, где недолго проработал Шуня, – и сдержанное его отношение к мужу сестры и на меня переносилось.

Я приходил к ним поболтать о театре с фиктивной женой равнодушного к женщинам Надеждиного брата – главного режиссера молодежного театра то ли Вильнюса, то ли Каунаса, сейчас уже не помню.

Как-то, когда из чистой вежливости заглянул я на веранду к Бурдонскому, у него сидел двоюродный брат – сын Светланы Аллилуевой Иосиф, по профессии врач, и на мое приветствие режиссер ответил указующим жестом: «Дамы в саду». А я, собственно, к дамам (к фиктивной жене приехала подруга – красивая актриса) и пришел – поэтому и не очень на хозяина обиделся.

То, на что дочь Василия Сталина потратила годы и годы, Маше Киреевой удалось за один вечер.

Как мне теперь – издали – кажется, уже на следующий после вечера того исторического (раз убита была на нем, как я полагал, мечта внучки товарища Сталина) день Маша переехала к Фадееву на Верхнюю улицу.

Но даже если и не на следующий день, а решение ее заняло еще день-другой, что меняется?

Не скажу, что чувствовал я свою вину: подобной глупости я и от Шуни не ждал (о Маше у меня уже сложилось верное, считаю, представление), но уж никак не ожидал потворства поступку дочери и от Милы с Юрой – однако неловкость, конечно, испытывал – переживал, что обе стороны будут винить