Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

...Неделя прошла после свадьбы. Аслан шел на работу. Вдруг возле самой милиции он лицом к лицу встретился с той беспокойной, загадочно печальной Сакинат.

— Здравствуй, Сакинат, вот удача! Давно хотел тебя видеть.

Девушка побледнела, часто заморгала, сделала несколько шагов в сторону и внезапно разрыдалась, как ребенок.

— Да погоди же, девочка! Кто тебя обидел, что случилось? Я еще тогда заметил, что у тебя печаль какая-то, но спросить не решался. Ну, хватит. Вот, хорошо, а то прохожие стали оборачиваться. Пошли, поговорим. Во‑он на ту скамеечку. Хорошо?

— Хорошо, — сквозь слезы проговорила Сакинат, доставая из сумочки платок.

— Вот и отлично, что хорошо, — сказал Аслан и предложил девушке сесть на одну из скамеек тенистого сквера.

— Я шла к вам, — начала Сакинат, переборов робость и поправив челку. — Вы... вы должны меня арестовать. Арестовать и посадить в тюрьму.

— Это за что же? — удивился Аслан.

— Я такое натворила, такую ужасную подлость совершила... И сама не думала, что иду на преступление... — У девушки вновь затряслись плечики.

— Успокойся. Ну? Давай по порядку, — сказал Аслан, вынимая сигареты.

— Я никогда себе не прощу этого, — всхлипнула Сакинат. — Никогда!

— Ну говори наконец! — не выдержал Аслан, посмотрев на часы. — У меня, честно говоря, мало времени осталось на беседу с тобой. Работать надо.

— Я... я Галины письма, то есть этого Хасана-солдата письма, матери вашей отдавала. А она мне в подарок вот это дала. Но не думайте, что я за колечко продалась. Я спросила: «А если Галя узнает?» Тогда она поклялась, что никто не узнает. Потому что она ее дочь, а дочь свою она за того солдатика ни за что не выдаст. Галя, дескать, еще глупая, и не надо ей давать совершить непоправимую ошибку. Говорит, это доброе дело — не давать ей письма. Так и сказала. А когда я на свадьбе увидела Галю, будто сердце у меня оборвалось. Поняла, что со вершила подлый и бесчестный поступок. С того дня плачу. И вот решила идти к вам...

— Ах ты дрянная девчонка! Что же это ты мне не сказала раньше? И что толку теперь от твоих слез и запоздалых признаний!

— Мне было тяжело это сделать...

— Тяжело, говоришь? А каково ей-то будет, если все узнает, а? — Аслан совсем растерялся. Он и негодовал, и жалел эту несчастную, глупую девчонку. Наконец, он погладил голову плачущей Сакинат и сказал спокойно:

— Постой! Теперь надо все хорошенько обдумать. Во-первых, об этом своем подлом деле никому не говори. Поняла? Рано или поздно Галя сама узнает. А пока никому ни слова.

— Что мне теперь будет? — подняла Сакинат заплаканные глаза.

— Что будет? А чему теперь быть? Пусть судит тебя твоя собственная совесть. А теперь иди домой. Если сможешь — успокойся, глупая девчонка.

Было, однако, похоже, что девушка и в самом деле немного успокаивается. Высказалась, выслушала упреки, и груз на сердце вроде стал полегче. Она пошла домой, не оглядываясь и не спеша. Аслан смотрел ей вслед и еще больше казнился чувством вины и перед Хасаном и перед сестрой. Безнадежность положения сильно угнетала его. Аслан посмотрел на часы и, тяжко вздохнув, пошел на работу.

ТРУДНЫЙ, ОЧЕНЬ ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

Азрет читал солдатское письмо, и лицо его то и дело озарялось теплой улыбкой. В эту минуту вернулся с работы Мурадин.

— Что читаешь, чему так радуешься? — спросил Мурадин, снимая плащ.

— Сержант-танкист Хасан Дадашев шлет привет и пожелания крепкого здоровья хирургу Мурадину. Так, мол, и так, на расстоянии я его полюбил сильнее и скучаю по его нравоучениям. Не раз опечалил я его доброе сердце и потому, видимо, аллах надоумил просить у него прощения за все свои дерзости.

— Ишь, как заговорил, шайтанов брат. Знал я, сердцем чувствовал, что настанет день, когда угрызения совести пробудятся и в его нахальной душе, — злорадствовал Мурадин. — Давай напишем ему обстоятельное письмо да посылку отправим. Со сладостями этот несчастный был в великой дружбе!

— Хорошо, но здесь одно мне непонятно, — сказал Азрет, вновь просматривая письмо. — Получаю, говорит, письма только от вас, от ребят с карьера да от Светы-сестренки. Письма, говорит, облегчают тяготы суровой службы... Пишите, пусть даже и покороче, но чаще, а то изнываю от зависти к тем, кто чуть не каждый день получает послания из родных краев. Понимаешь, доктор?

— Что тут понимать? Сам испытал все это. Письмо, брат, для солдата — дар бесценный, психологический стимул, как говорится. А вообще-то ему не вредно будет и потосковать. Больше будет потом ценить и нас, и своих родных...

— Да не о том ты все! — возмутился Азрет. — Ничего ты не понял. Дело в том, что ни слова нет об этой луноликой со сливовыми глазами. Не пишет эта Джульетта разнесчастному Ромео.

— Постой, постой, как же я сразу не догадался! Как же я, дурья голова, не понял самого главного? — всполошился Мурадин. — Ни в одном письме ни одного слова об этой распрекрасной Гале. От нас-то он ничего не скрывал. Странное дело. Может, поссорились накануне? Что-то здесь не то, граждане пациенты!

Не прошло и недели, как все выяснилось само собой. Хотя, конечно, не до конца.

А было так. В один из воскресных дней Мурадин и Азрет отправились в Приэльбрусье, где намеревались провести целый день, посетив и любимое кафе «Луна».

От стоянки машин до нижней станции канатной дороги — рукой подать.

— А это что за мимолетное виденье? — ахнул Мурадин, заметив молоденькую женщину, выходящую из только что подъехавшей «Волги».

— Мало ли тут всяких «видений», — пробурчал Азрет, недовольный плохо закрывающейся дверцей машины.

— Мне кажется, я ее где-то уже встречал.

— Так ей и скажи. Самый верный вариант знакомства. Только не слишком новый. А вот как ты будешь объясняться с тем типом, который за рулем... Постой, постой. Не Хасанова ли продавщица?.. — Азрет сильно хлопнул Мурадина по плечу. — Галей, кажется, звали. Да-да, точно.

— Я тоже вспомнил. Надо бы ей сказать пару теплых слов.

Азрет остановил его:

— А может, мы ошиблись? Просто похожая или сестра...

Но в это время красивая и