Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

— Остри, остри, доктор. Но, несмотря на то, что ты старше, Хасанчика мы можем поженить раньше тебя. А то сколько еще можно ждать!

— Это было бы весьма кстати, — согласился Магомет. — Может, отстали бы, наконец, от меня.

Петля за петлей, поворот за поворотом разматывалась дорога в Долину Ветров. Хасан узнавал и не узнавал путь, по которому ездил десятки раз. То ли дорога стала ровнее и шире, то ли новый «Икарус» шел мягче, но ехать было гораздо приятнее, чем раньше. И на чудесную природу родного ущелья Хасан смотрел по-настоящему влюбленными глазами.

Густой орешник, бурно зазеленевший майской листвой, казалось, отступил подальше от обочины, туда, где тянулись по берегу реки облепиховые чащи. А на огромных валунах, тысячелетия назад скатившихся со скалистых склонов, все так же росли пучки грубой травы. На некоторых, величиной с небольшой дом, утесах, торчавших прямо из воды, стояли даже крохотные березки, извлекающие свою живучесть из глубоких каменных трещин.

Наконец за очередной извилиной горного шоссе появился город с целым кварталом новых многоэтажных домов на бывшем окраинном пустыре. Молодые деревья, посаженные несколько лет назад на каменистом берегу реки, заметно повзрослели.

Мурадин сердечно обрадовался возвращению Хасана.

— А поворотись-ка, служивый! Что за чудные у тебя регалии! А вот эта штуковина что обозначает?

— Штуковин в армии, дорогой мой, не вешают, — солидно ответил Хасан. — А все, что висит, заработано потом и кровью. Ты мне лучше скажи, где отец наш и благодетель? — Хасан перевел взгляд на кровать Азрета.

— Да, забыл сказать. Недели две назад он завещал тебя мне, а сам уехал в Москву со своей разработкой нового метода. Он там продвинет, наконец, горное дело, которое, как он считает, топчется на месте и никак не может двигаться дальше. И кровать эта сейчас не его, а твоя. Так что нас теперь двое в этой комнате. Комендантша, которая хранит к тебе любовь свою, никого сюда не пустила. Она и в самом деле часто вспоминает тебя. Вообще женщины к тебе... — Мурадин осекся. Свежо было в памяти «коварство» той, со сливовыми глазами.

— А что он все-таки там в Москве делает? — спросил Хасан.

— Я же говорю, поступил в аспирантуру. С почти готовой уже диссертацией. Вернусь, говорит, переверну весь комбинат и на его месте построю новый. Азрет теперь волонтер научно-технической революции.

— Да, усложняется жизнь. А сам-то как? Режешь помаленьку? Все так же успешно, как и раньше?

— Да нет, успешнее.

* * *

Павильон чистильщика обуви старого Ашота блистал свежими красками. Была обновлена и знаменитая вывеска над дверцей: «Чистая обувь — не роскошь, а культура». Хасан вновь внимательно прочитал это блестящее изречение и вступил в чрево тесного, но уютного теремка.

— Доброе утро, дядя Ашот!

— Уо-о-о, здравствуй, дорогой! Здравствуй, сынок! А я все думал, куда же это запропастился наш юноша, наш Хасанчик? Надеюсь, ты не только жив-здоров, но и при отличном расположении духа?

— Спасибо, дядя Ашот, все в порядке...

— Как в танковых частях?

— Так точно! Как в танковых. Службу закончил, а теперь вот перед началом другой службы решил проведать старых друзей. Сами-то, дядя Ашот, как поживаете? Не болеете?

— Ничего. Увижу веселого человека — самому весело. Замечу взгрустнувшего — самому грустно становится. И еще... не спеша, без лишней суеты, но все же помаленьку стареем.

— Да, я заметил: идет тяжба между черными и белыми прядями, — сказал Хасан и, переводя взгляд на начинающий сверкать ботинок, добавил: — А резвость рук все-таки не убавилась.

— Есть еще, как говорится, порох в пороховницах, и сила еще не иссякла. Но, Хасан, дорогой, скажи мне откровенно, как там, где ты служил, достаточно силы и мощи и этой... резвости, чтобы мы были спокойны? Чтобы старики за своих внучат были спокойны? Можно надеяться?

— Да, дядя Ашот, вполне можно надеяться. И спать спокойно, и жить без тревог. Это вам говорит командир танка Дадашев. Говорит уверенно, потому что знает. Хорошо, если ничего не произойдет. Но если кто сунется — обожжется. Вернее, не обожжется — сгорит. Это не просто слова.

— Тогда хорошо, — сказал старый Ашот. — Тогда можно надеяться. Мне, к примеру, много не надо. После работы встречают внуки, посижу с ними, поиграю, телевизор посмотрю — и счастлив. Днем на работе увижу веселых людей — тоже счастлив. В это окошечко заглянет солнышко — я опять счастлив.

— Спасибо, дядя Ашот! Продолжайте быть счастливым, — сказал Хасан, покидая пестрый теремок, который дарил «не роскошь, а культуру».

Не успев налюбоваться ослепительно сверкающей обувью, Хасан встретился с светлокудрой красавицей-медсестрой, которую тоже звали Галей. Это ее он когда-то провожал с вечеринки.

Она стала еще привлекательней, а рядом с нею стоял высокий с мужественным лицом молодой человек в спортивной куртке и основательно потертых джинсах.

— Господи, ты ли это, Хасанчик?! — воскликнула светлокудрая. — Сто и один год. Откуда ты возник, рыцарь моей мечты?

— Вернулся со службы. Как ты, Галя, поживаешь? Правда, я и так вижу, что совсем неплохо.

— Володя, это тот самый Хасанчик, который отверг мою любовь. Ой, да познакомьтесь же вы, наконец! Вот — Хасан, а это мой муж.

— В таком случае, за непризнание очарования моей дамы вызываю вас на дуэль. Какой вид оружия предпочитаете, сударь?

— Танк, — ответил Хасан. — Место и время?

— О, если вашу решимость и мужество украшает и чувство юмора, это меняет дело. Я отменяю свой вызов и приглашаю вас на чашку кофе. С разрешения Гали, разумеется.

— Приглашение принимается, — ответил Хасан с легким поклоном.

— Моя супруга умеет готовить отличнейший кофе. Впрочем, вы, кажется, об этом узнали несколько раньше, чем я.

— Приходи, Хасанчик, пожалуйста, — сказала светлокудрая.

— Непременно приду.

* * *

На карьере приезду Хасана громче всех радовался неувядаемый Митрофаныч. Он сперва крепко обнял парня и по-русски трижды расцеловал. Потом, обхватив Хасана за плечи, восторженно повторял: «Молодец! Молодец! Ну посмотрите на него — богатырь! Рыцарь! И все потому, что танкист», — он наконец повернулся к остальным ребятам и оглядел их всех:

— Говорил я вам? Ведь говорил же: Дадашев не посрамит нас. Не опозорит нас Дадашев. Более того — прославит. Замечательный