Этюды об Эйзенштейне и Пушкине - Наум Ихильевич Клейман

Раздир души. Кровавые слезы. „Люцифер“: почти достиг и в разбитом состоянии ниспадающий („Исповедь“)

Ироническая – саркастическая – сардоническая линия („подумаю“).

Он полагал их 4мя темами.

Я считаю их четырьмя facettes'aми ‹гранями›.

Гроза подымается (где надо) до Саваофа.

С высшей точки – низвергается.

В иронии и сарказме lauft aus Tragos ‹вытекает трагизм› темы»[276].

Чего «почти достиг» царь земной? Всемогущества Царя Небесного?

Если Иван и обрел абсолютную власть над жизнью и смертью подданных, если и показал в «безмолвном походе» на Новгород способность творить в своем царстве подобие Страшного суда, – остался открытым главный вопрос: о праве самодержца творить Апокалипсис.

В первой серии, у гроба Анастасии, Иван вопрошает умершую царицу: «Прав ли я? Не Божья ли кара?»

Во второй серии, в начале казней, спрашивает себя: «Каким правом судишь, царь Иван? По какому праву меч карающий заносишь?»

В третьей серии, после жестокостей в Новгороде, тщетно возвращение к вопросу, обращенному теперь к «последней инстанции» – ко Вседержителю: «Прав ли я?»

В отчаянной попытке добиться подтверждения своего права на жизнь и на смерть подданных царь не получает ответа, и тогда его вопрошание взрывается кощунственным броском посоха в Пантократора.

Смысловые «фацеты» (грани) замысла полифонически «разверстаны по измерениям» фильма (если воспользоваться терминологией Эйзенштейна).

«Раздир души» Ивана, раздавленного молчанием Бога, отдан музыке Сергея Прокофьева: это органичная для нее, неподвластная игре даже великого актера Николая Черкасова, сфера сокровенных эмоций – мук совести, отчаяния от греха, в котором протагонист трагедии боится признаться самому себе…

«Умозрение» Ивана – мысленное самоуподобление царя земного Царю Небесному – воплотилось композицией кадров, запечатленных камерой Эдуарда Тиссэ и Андрея Москвина. Если в финале первой серии оно кристаллизовалось «в небе» сверхкрупным профилем Ивана над крестным ходом в Александрову слободу, то в третьей серии, в кадрах «покаяния» у фрески Страшного суда, оно обернулось «ниспадением» царя вниз – в «геенну огненную», в «пламя адское, ненасытное» – с Высшим Судией в недостижимой вышине. Пламя это, судя по рисункам режиссера, должно было перекинуться на свою и чужую землю (в эпизодах «Ливонской войны»), и дым от него затянул бы высокое небо над берегом моря с маленьким, одиноким Иваном – в финале третьей серии фильма.

Отпадение от Бога в деяниях «богобоязненного» царя завершается его дьявольским нападением на Всевышнего – попыткой убить Бога.

Три ключевых жеста – три проявления губительного, обрекающего на поражение и проклятие греха.

Грех этот, известный еще по древнегреческим трагедиям, обозначался словом hybris, которое переводится на русский язык по-разному: «высокомерие, надменность», «своеволие, богопротивная дерзость», «скверна самонадеянности», «дикость, свирепость», как «сверхчеловеческая гордыня, наказывающая самое себя».

В одном из современных словарей хибрис толкуется в контексте различных религий: «1) в античной мысли: дерзостный выход за пределы, определяемые судьбой;

2) в библейской традиции: безумное притязание на равенство Богу, источник всякого зла.

3) в православной аскетике: самоутверждение самости, противопоставление себя Богу и миру, корень всякого греха, главный враг человека на пути к Богу, прельщающий ложным чувством силы и свободы, но в действительности обессиливающий и губительный для человека…»[277]

Очевидно также, что три жеста Ивана – три стадии греховного стремления царя стать Богоравным. И вот что поразительно: опасность этого греха была заложена в самой российской редакции церемонии венчания на царство!

Византийский обряд коронации обязательно включал в себя чин миропомазания. Установлено, что при венчании Ивана на царство помазание не состоялось.

До сих пор идут споры о причинах этого странного «упущения». Оно было основанием для противников царя (включая польского короля Сигизмунда и перебежавшего к нему князя Курбского) не признавать его легитимность. Позже Иван добивался у Вселенского патриарха в Константинополе благословения своей коронации и даже велел дьякам (что не раз делал по разным поводам) сфальсифицировать документы.

Комментируя чин миропомазания в обряде венчания на царство, Александр Ильич Филюшкин приводит и весьма правдоподобное предположение о его нарушении в 1547 году:

«Очень важной является следующая деталь: известно, что миропомазание, как таинство, в принципе свершается над человеком только единожды (как и крещение). Поэтому, как справедливо отмечено Борисом Андреевичем Успенским, повторное миропомазание, свершаемое над царем как человеком, „означает, что после венчания (коронации) царь приобретает качественно новый статус – отличный от статуса всех остальных людей. Миропомазание происходит над тем же человеком, но в новом качестве, и это качество определяется обрядом венчания. это придает поставляемому лицу сакральный статус – особую харизму. Действительно, как царь, так и патриарх оказываются как бы вне сферы действия общих канонических правил: на них не распространяются те закономерности, которым подчиняются простые смертные; они как бы принадлежат иной, высшей сфере бытия“[278].

‹…› Было ли упущение таинства помазания вызвано чьей-то некомпетентностью, недостаточной подготовкой или – умыслом, но тогда каким? Вряд ли этот умысел можно считать добрым. Кто же мог в 1547 г. осмелиться столь существенно исказить ритуал венчания первого русского царя? ‹…› На первый вопрос интересную, хотя и неожиданную гипотезу предложил английский историк С. Богатырёв, выступая в декабре 2006 г. на конференции „Репрезентация власти в посольском церемониале и дипломатический диалог в XV – первой трети XVIII века“ в Московском Кремле. Ученый считает, что убрать таинство миропомазания из чина мог только один человек – митрополит Макарий. И это было сделано совершенно сознательно: не дать новоявленному царю обрести сакральный статус с помощью второго в жизни миропомазания, не дать царству подняться к уровню священства. Во второй половине 1550-х гг. влияние митрополита слабнет, начинается охлаждение отношений между ним и царем (что, действительно, отмечают многие историки). И как символ своего высвобождения из-под власти священства Иван Грозный и организует идеологическую кампанию, цель которой – повышение его сакрального статуса. Царь утверждает, что миропомазание в 1547 г. свершилось. Для этого во второй половине 1550-х гг. создается Формулярная редакция Чина венчания 1547 г., в которую задним числом вписано миропомазание»[279].

В связи с толкованием чина миропомазания на Руси Успенский приводит наблюдение Сергея Сергеевича Аверинцева, содержащее важный для нас мотив: «…в Византии, как и на Западе, монарх при помазании уподоблялся царям Израиля; в России же царь уподоблялся самому Христу. Знаменательно в этом смысле, что если на Западе неправедных монархов обыкновенно сопоставляли с нечестивыми библейскими царями, то в России их сопоставляли с Антихристом»[280].

Похоже, российская трактовка византийского чина как будто сама провоцировала Самодержца на греховное утверждение своей «богоравности», чем, возможно, исподволь определялись многие трагические перипетии нашей истории.

Впрочем, не только в России, но и в Европе по меньшей мере одну венценосную западную фигуру отождествляли с Антихристом – это был Бонапарт. А предзнаменованием «адских деяний» Наполеона на Земле его противники сочли как раз кощунственное самовенчание в Нотр-Дам де Пари – то самое, которое «процитировано» в фильме