Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

Так Михалыч назвал тетерева, которого он продержал всю зиму у себя в городском доме. Дикую птицу боровую — на чердаке, чтоб любоваться им весной, когда тетерев затокует.

Павел Иванович, сосед Михалыча, не верил, что это — настоящий тетерев. Павел Иванович думал, что там, на чердаке, стучит ногой и фырчит сам Михалыч. Потешая себя, бормочет по-тетеревиному.

Как-то Михалыч уговорил опаздывающего на работу Павла Ивановича всё-таки подняться на чердак, посмотреть на Терентия. Но только — тс! — сняв сапоги. Чтоб ступеньки, скрипнув, не вспугнули птицу.

Терентий ходил по чердаку кругом; на пригнутой к полу его голове горели брови ярко-красным цветком, хвост раскинулся лирой, и по-своему он пел. Эту песню он взял у весенней воды, когда она, переливаясь, журчит в камешках. Затем эта прекрасная, но однообразная песня ему как бы прискучивала. Он останавливался, прислушивался — «фиу-фиу» — и с особенным лесным звуком «фу-фы» подпрыгивал вверх, как бы поражая невидимого противника.

Слесарь Павел Иванович долго не мог оторваться от этого дивного зрелища, и, когда наконец я напомнил ему о его работе (!), мы спустились, и на прощание он мне сказал:

— Спасибо, Михаил Михайлович, очень пришёлся мне по сердцу ваш Терентий.

Ушёл разутым — потому что дотошный автор на этот раз счёл возню с сапогами Павла Ивановича излишней. Само собой разумеющейся. Придираюсь, конечно. Но он первый начал.

Больше о Павле Ивановиче мы ничего не узнаем. Кроме того, что знали о нём и без Пришвина, — Чичиков.

А вот «фиу! фиу!» — это точно как «пиу! пиу!» — свист пуль в пересказе баталистов. Оттуда же «фурк-фук!». И «жвиг-жвиг!».

Некоторые его места о птичках я с детства знаю наизусть.

Например, о синичке. По его словам, мыслить — значит, как синичка, бегать по стволу дерева и вверх-вниз головой прыгать туда и сюда с веточки на веточку, ибо движение во все стороны есть одно из необходимых условий существования мысли.

Или — о некоей пичужке, которую я (автор ВК) определил как клеста: «Вот какая-нибудь пичужка сидит на ветке, шишку долбит, а носик у неё кривой, и линия этого носика есть часть траектории чего-то огромного, вроде Марса». Этот космический клюв говорит о том, что не вдруг, но предопределённым образом география мест, названных в честь Пришвина, — улица Пришвина в Бибирево и далее — пик Пришвина на Кавказе и ещё дальше — мыс Пришвина на Сахалине — переходит в астрономию — в астероид Пришвин.

Именно Пришвин, а не Пришвина.

Чтобы его увидеть, нужна особая звёздная карта и телескоп. Не скажешь просто глядя в небо: вон Пришвин пролетел, мгновенный пламень звёздного осколка.

Долго глядел промысловый охотник на медведя — когда же тот слезет с дерева. Так долго, что плюнул охотник да и ушёл к себе в избушку пить чай (!). Спрашивается: какой, к чёрту, чай?

И — почему охотник в должное время не схватил карабин, прицеливаясь: достанет ли он из карабина до того берега и успеет ли он достать?

Или будет глядеть, как медведь раздирает Михал Михалыча, некогда вздорного юношу, исключённого из гимназии с «волчьим билетом». За что? За грубость, учинённую учителю географии — Розанову Василию Васильевичу, как говорится, Вас Васычу. Какую грубость?

— Убью! — примерно так сказал Михалыч Васычу. За что? За несправедливую оценку его знаний. Намеренно уничижительную! Позже они помирились и одарили друг друга комплиментами. Михалыч подумал: правильно, что он тогда пожалел Васыча, милейшего человека. А Васыч сказал Михалычу, что его тогда всё-таки правильно изгнали из гимназии.

— К моему величайшему сожалению, мой дорогой!

Сдружила их любовь к философии и общая служба — Михалыч, как и Васыч, преподавал географию, там же, где когда-то и Васыч.

Но астероидом стал Пришвин.

Я всегда его вспоминаю, если в лесу вдруг качнутся еловые лапки при безветренной погоде. Что там — синичка-мысль прыгает с веточки на веточку?

Или клёст-марсианин шишку долбит? Или там, на вершине ели, ворочается медведь, до сих пор наблюдающий, как Михалыч асимптотически удаляется, то есть — всё время убывает, но никогда не исчезнет.

Заканчивался Столешников рестораном «Раздан». Мы шутили:

— Раз дан, другого не будет. А будет — как ты его отличишь от данного?

Чуть не забыл — наше распитие кубинского рома случайно совпало с победой Кастро над десантом контрас в заливе Свиней — Лос-Кочинос. И — с общим сдвигом в массах по случаю явления Гагарина в космосе. Тогда же, в те же апрельские дни 61-го, выступили и французские войска — в Алжире — против своего же генерала — де Голля — и были им подавлены, к счастью с минимальными жертвами. Но об этом я, кажется, уже рассказывал.

О чём я не сказал? О том, что кубинский ром нам показался несъедобной отравой.

Почему же всё-таки мы его выпили? По долгу. Коллективного обязательства.

ПРИЛОЖЕНИЕ

(ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДОЗНАВАТЕЛЕЙ)

1) Зачинщик — я. Так показали (под давлением) мои подельники, хотя мы условились говорить, что зачинщиками были все.

2) На деньги, накопленные от родительских «на пирожки и завтраки». И на два серебряных полтинника 1924 года из моей личной коллекции.

3) Брал Чистяков, самый жалостливый: «Батя послал!»

4) Пили у Колпина, потому что у него до труда не было родителей.

6) Точно никто не сказал — почему пили. Наверное, потому, что собралась нужная сумма и тут же подвернулось окно до труда; второпях пили без повода.

На что дознаватели сказали, что мы хуже зверей.

Москва Неглинная

Я знал тебя, Москва, ещё невзрачно-скромной,

Когда кругом пруда реки Неглинной, где

Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный,

И утки вольные жизнь тешили в воде…

К этому широко известному стихотворению Брюсова я отношусь сугубо личным образом, потому что родился и вырос как раз у той самой Неглинной реки — пусть давно уже запрятанной в трубу.

Помню, всякий раз после сильного дождя тогда ещё необмелевшая Неглинка вырывалась из своей трубы и затопляла всю улицу — и подвалы, и первые этажи. Это стихийное бедствие воспринимали с радостью: мальчишки, которые могли плавать по улице на самодельных плотах, и вороватые завмаги, возымевшие случай списать свои грехи на сверхмажорные обстоятельства. Взрослые говорили: «Потоп — лафа для завмагов!»

* * *

Конечно, самым главным магазином на Неглинке был «Рыболов — охотник», где продавались недоступные для нас ценности: двустволки, трёхстволки, карабины, пневматические и мелкокалиберные винтовки, ножи складные и финки.

Продавалась там и дробь — калибром от