Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

— Умоляю, будь человеком!

А я, так же как и он, лежал пристёгнутый — по рукам и ногам. Порядок такой — во время действия принудительной для меня капельницы я должен быть пристёгнутым.

— Чтобы сам же и не поранился, — объяснила медсестра. Сама она только ставила капельницу, а пристёгивать доверяла своим добровольным помощникам, из числа психов.

Квадратка. Была такая телевизионная передача — «Итого». Постоянными её участниками были мои коллеги по журналу «Магазин» Жванецкого — поэт Игорь Иртеньев в качестве правдоруба и художник Андрей Бильжо в качестве мозговеда. Появлялся мозговед на экране всегда в белом халате врача, некогда привычной для него служебной одежде, поскольку и по образованию, и по своему первоначальному роду деятельности он был врачом-психиатром. В руках мозговед постоянно вертел свой артистический атрибут — некий ключ, которым пользуются только в психиатрических лечебницах.

— Как называется такой ключ? — однажды спросил мозговед у телезрителей.

Сидя у телевизора, я пожал плечами:

— Неужели звездчатка?

Вот и получается: чтобы правильно ответить на этот вопрос, мне пришлось самому оказаться в психбольнице и наблюдать, как меня там запирают упомянутым ключом. Квадратка! — вот его имя. Или — кАвадратка, как его называли некоторые психи у нас в отделении, и я в том числе.

Когда я поведал о своих злоключениях Иртеньеву и Бильжо, те в один голос сказали:

— Это беспредел!

Бильжо, будучи специалистом-психиатром, профессионально определил действия моих обидчиков как противоправные. И — сразу по нескольким пунктам:

1) Они не имели право насильственно тебя госпитализировать — без твоего личного согласия или согласия твоих ближайших родственников. Исключение — если б ты угрожал перерезать себе вены или бегал за соседями с топором. 2) Решение о госпитализации принимает комиссия, а не один врач (который сказал: «Вот и подлечитесь!»). 3) Никто не имел права запрещать тебе звонить по телефону. 4) Они были обязаны взять у тебя координаты твоих ближайших родственников, чтобы поставить их в известность. 5) Они не имели права продолжать насильственную госпитализацию. На третий день они были обязаны созвать комиссию, решающую вопрос о целесообразности твоего нахождения в больнице. Или ты хотел там остаться?

Я вспомнил, что на третий день мой «лечащий» врач, он же — завотделением, сказал мне, что задерживает меня здесь по терапевтическим показателям. Давление, сердце. Наверное, я пережил сильный стресс — предположил он. Естественно, пережил, если меня в психушку засадили.

Уже при выписке он доверительно сообщил мне, что история моей болезни уничтожена и что никаких следов моих прегрешений по психиатрической части нет.

— Это он следы своих прегрешений уничтожил — по части твоего незаконного задержания! — сказали коллеги. Тоже мне — благодетель!

А ведь всё могло сложиться иначе, с наименьшими для меня потерями. Инцидент, казалось бы, уже был исчерпан. Менты с пожарником приняли мои извинения и вместе с подарками ушли, потрескивая своей рацией. Я даже дверь за ними запер. Не надо было мне, дураку, её отпирать, когда они снова позвонили.

— Ну что ж, человек — сам кузнец своего несчастья. — Так прокомментировал эту часть моего рассказа испанский кардинал.

Сержанты с АКМами сказали:

— Извини, брат, сейчас старшо́й по рации приказал тебя доставить в отделение и там дооформить протокол. Нужна твоя подпись. Пустая формальность.

Привезли меня в отделение, а как там меня дооформили — известно. Вспоминаю, как тогда, немного смущаясь, сержанты с АКМами попросили меня никому не говорить про то, что я дал им по сотне.

— А то у нас неприятности будут.

Затем местные менты заперли меня в обезьяннике. Судьбе было угодно, чтобы я, попав в одно отделение — милицейское, затем очутился в другом отделении — психиатрическом. В обоих случаях отделение следует понимать как отсечение — от привычной жизни.

Полковник с каской на боку. Получается так, что отсёк меня от этой жизни некий старшо́й. А кто он? Допускаю, что — тот же пожарник с каской на боку. Всё-таки — старший по званию. Старший — а получил от меня какую-то фигню, сувенирного Хеопса. Вот он и обиделся. Только в действительности он был не полковником, как у меня написано в стихотворении, а подполковником. Но подполковник не подходил мне по размеру, не влезал в мою поэтическую строчку. Сейчас он наверняка полковник. И с каской на боку не бегает по вызовам.

Особый пафос сна. В конечном счете — прав испанский кардинал — каждый человек является кузнецом своего несчастья. Размышляя далее о причинах своей насильственной госпитализации, я бы всё-таки упомянул две причины, связанные не со мной лично, а с общим нездоровьем: 1) Мандраж перед выборами президента. Включается подсознательная установка: в такое ответственное время всем лучше перебдеть, чем недобдеть! Вот неизвестный мне старшо́й и перебдел. Вспомним, как в предолимпийской Москве всех неблагонадёжных выселяли за 101-й километр. А ведь там кроме тунеядцев и проституток оказывались и люди случайные, просто попавшие под горячую руку. 2) Массовый психоз в связи со взрывами: «Следите за бесхозными вещами и подозрительными личностями!» И ведь следили, по ночам дежурили. «Предупреждайте о задымлении и воспламенении!» И ведь предупреждали. Вот и я, как законопослушный гражданин, предупредил об этом кого следует, дурак!

Подробнее о кошмарном видении. Оно напоминало компьютерную реконструкцию взрыва в какой-то изогнутой трубе, где воздух пламенеет бегло, расходясь на потоки и завихряясь, но — в замедленном изображении. Похожую реконструкцию я увидел позже — по телевидению, в связи с терактом в подземном переходе метро, на станции «Пушкинская» (август 2000 года). Попутно напомню, что наша путёвка в Египет была также — горящая! Допускаю, что Египет в целом и спровоцировал мои злоключения.

Вспоминаю гигантскую толпу, говорящую на разных языках. Она неспешно продвигалась в заданном направлении, пока не остановилась перед лестницей, ведущей на смотровую площадку.

— Здесь, у подножия пирамид, на том месте, где находимся мы с вами, — сказал гид Хасан, — некогда стояли Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон. Известно, что Наполеон расстрелял Сфинкса пушечными ядрами, а ранее исламские фанатики разбили ему нос.

Затем мы поднялись на смотровую площадку — к Сфинксу. Вот он. В строительных лесах. В каменном платке. С отбитым носом.

— Николавна! — радостно воскликнула дочь. — Безносая Николавна!

Рассказывая о Египте своим первым московским слушателям, я похвастался, что погладил Сфинкса.

— А это значит — приобщился к непосильным для себя тайным знаниям! — сказал испанский кардинал. — Вот и загремел в дурдом! Ну что ж, наверное, это объяснение — самое разумное.

P. S. Стихотворение публикуется впервые. Хорошо, что никто из моих обидчиков в своё