Памяти солёная волна - Станислав Митрофанович Сахончик

А в кубриках у матросов и мотористов было плоховато. Добрая половина моряков лежала по койкам с позеленевшими лицами, кое-кто «метал харч» в заботливо подставленные тазики. Иллюминаторы были задраены на «броняшки», и в полутёмных кубриках стоял тяжёлый дух, даже вентиляция не спасала.

Но служба есть служба, и парни, превозмогая слабость и дрожь в ногах, шли на вахту менять товарищей. В экипаже лишних людей не бывает, хочешь не хочешь, а идти надо. Таково море. Те, кто покрепче, стояли и две вахты, но таких было мало. Боцман чуть ли не пинками гонял матросов, заставляя их работать, ибо только работа и есть самое действенное средство от качки.

На камбузе дела обстояли чуть получше. Там царствовали завпрод Шамиль и толстая камбузница Кузьминична. На плите по краям стояли специальные металлические леера, чтобы не слетели баки и кастрюли, витал аромат готовящихся макарон по-флотски. Парочка, подбадривая друг друга ласковыми матерками, ловко лавировала по камбузу, работая за пятерых. Остальная часть камбузного персонала, завершив переход в горизонтальное положение, пластом лежала на койках по каютам.

Убедившись, что с ужином всё в порядке, я доложил по телефону старпому, а сам решил, нарушив запреты, выглянуть наружу. Надел шапку, меховую куртку-альпак, рукавицы, поднял капюшон. Отдраив тяжеленную дверь, вышел на шлюпочную палубу и спрятался за надстройку у трубы, вцепившись руками в леера.

Море кипело белыми пенными гребнями. Стального цвета валы со всех сторон вздымались до самого горизонта. Снежных зарядов больше не было, и в редкие разрывы между тучами проглядывал багровый диск заходящего солнца.

Судно сменило курс, и качка сразу усилилась, стала бортовой. Теперь ледокол резко валило с борта на борт, палуба порой уходила из-под ног. Корму то захлёстывало пенящимися волнами так, что только верхушки лееров и кормовой флагшток с хлопающим по ветру мокрым флагом виднелись над водой, то подбрасывало вверх, так, что оголившиеся винты с воем молотили по воздуху.

Но было чертовски, опьяняюще хорошо. Чувство победы над стихией и собственной неуязвимости гнало в кровь адреналин. Я твёрдо знал: как бы ни швыряло ледокол, что бы ни вытворяла стихия – мы придём туда, куда шли, и ничего с нами не случится.

Эта уверенность потом была со мной всю мою морскую жизнь и никогда не подводила…

Корма ледокола очередной раз ухнула в воду, да так, что похолодело в животе, и я закричал в восторге от переполнявших меня чувств.

И крик подхватили чайки, летящие вровень с надстройкой и одобрительно косящие на меня своими чёрными глазами. Только они могли меня понять в тот момент, безмолвно приняв в своё морское братство.

Да, для меня первое крещение морем состоялось, я полюбил его всей душой именно за эту стихийность и настоящие, искренние, идущие из глубины души чувства, которые можно испытать только там.

Но надо было возвращаться. Я с трудом отдраил дверь и, выждав момент между волнами, прыгнул через комингс. Тяжёлая бронированная дверь с грохотом захлопнулось за спиной. В коридоре было тихо, тепло и сухо, уютно светили плафоны. По подволоку, между трубопроводами, с писком перекатывались крысы – им, нашим постоянным спутникам, тоже здорово доставалось от качки.

Я вернулся в каюту, где всё бренчало и дребезжало, где резко мотались тяжёлые шторки над койкой и стул, принайтовленный цепочкой к палубе каюты, всё время стучал ножками и норовил сорваться с привязи. Лежать на койке было совершенно невозможно, качало так, что можно было из неё запросто вылететь, несмотря на бортики ограждения. Оставалось только сидеть на диванчике и спокойно ждать ужина.

Шторм постепенно стихал, но крупная зыбь всё так же продолжала трепать судно, хотя и с меньшей яростью.

Капитан, разглядев в бинокль дрейфующее крупное ледяное поле, направил судно на него.

Проломив дорожку, ледокол влез форштевнем на льдину и встал. Качка прекратилась и мы спокойно пошли на ужин. Но всё равно все столовые приборы в кают-компании стввились на мокрую скатерть (чтоб не ёрзали), а стол ограждали бортики. Мы все, одетые в форменные кителя (таковы были традиции), получив «добро», чинно уселись на свои места за столом.

Капитан, благодушно улыбаясь, поздравил нас с первым в этой навигации штормом. Народ понимающе заулыбался, глядя в мою сторону – я был единственный, кто впервые вышел в море.

Пётр Петрович, немного помедлив, мягко сказал:

– Ну что, доктор, вот вы и «оморячились»! Это, конечно, хорошо, что вы не укачиваетесь, только вот на верхнюю палубу больше в шторм выходить настоятельно не рекомендую. Смоет – и не найти вас потом будет. А вы вроде стишки тайком пописываете, пропадёт будущий поэт с концами. Да и нам на пароходе ЧП не надо. Прекрасно понимаю ваши чувства, сами такими были, но более таких подвигов не повторяйте.

У меня вспыхнули уши, и я что-то промямлил в ответ.

– Ладно. Вопрос закрыт. Считайте, что первое замечание вы получили.

– Есть замечание!

После ужина судно задним ходом сползло с льдины и встало на прежний курс. Качка, хотя и не такая изматывающая, продолжалась.

В Татарском проливе стало немного легче: там ещё шли большие ледяные поля, и ночью удалось нормально поспать.

Утром мы уже подходили к Совгавани. Погода была великолепной – чистое, ясно- голубое небо, яркое солнце отражалось на сахарно-белых льдинах, между которыми проглядывало ультрамариновое море. Кругом величаво парили чайки. От красоты захватывало дух.

Не хватало только белоснежных парусов фрегата на горизонте.

Вот так и сбылись мои мальчишеские мечты!

Потом их будет ещё много, этих штормов, в разных морях и океанах, на разных широтах. Будут штормы с песчаными бурями в Персидском заливе, будут тучи саранчи у Эфиопии, будет стеной в полнеба катящийся «девятый вал» в Индийском океане. Впереди будет ещё многое.

Но этот, самый незабываемый, самый первый в жизни шторм будет мне сниться всю жизнь…

Первый пароход

– Ну вот тебе и твой линкор, – сказал флагманский врач майор Петровский и указал из штабного окна на крутобокий двухмачтовый маленький кораблик с высокой жёлтой надстройкой, пришвартованный у пирса между ощетинившейся пушками громадиной крейсера «Дмитрий Пожарский» и госпитальным судном «Обь».

«Линкор», носящий гордое имя «Илья Муромец», был обычным портовым ледоколом, дооборудованным для проведения спасательных операций и обеспечения космических полётов по загадочной программе «Эллипс». По этому случаю он ходил под флагом вспомогательного флота ВМФ, в штате была должность судового врача и крохотная амбулатория. Выйдя из штаба, я с направлением в руках пошёл на судно. Рядом с крейсером «Пожарский» был пришвартован маленький