На путях к свободе - Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс

Он засмеялся лихим смехом, как молодой корнет, подмигнул мне черным, влажным глазом. Как могла я догадаться, что смеется он надо мной, что полиция отлично знает, чем украшена квартира их агента?

Бебутов прославился еще тем, что, когда бывший член Государственной думы адвокат Е. И. Кедрин, единственный кадет, исполнивший наказ Выборгского воззвания, отказался платить налоги и суд постановил продать с аукциона его мебель, первую пущенную в продажу вещь купил Бебутов. Это была дешевая деревянная кустарная пепельница с нелепой длинноносой птицей. Бебутов заплатил за эту птицу 1000 рублей и сразу покрыл всю сумму взыскания. Неужели и эту тысячу, истраченную ради выполнения Выборгского воззвания, дала ему охранка?

Знаю я еще об одной его провокационной проделке, несравненно более злостной. Он издал по-русски за границей толстый иллюстрированный сборник «Последний самодержец», где Николая II осмеивали, опорачивали, принижали. Бебутов хвастал своим участием в этом издании. Мы с простодушным удивлением расспрашивали его, как ему удалось потихоньку ввезти в Россию такую громоздкую, тяжелую книгу, да еще в большом количестве экземпляров?

В ответ он опять лукаво подмигивал. А про себя считал нас идиотами. И был прав.

Так продолжалось до самой Февральской революции 1917 года, когда его имя нашли в списках охранки. Бебутов испугался, заметался, пробовал отбросить от себя обвинение. Но документы были налицо. От страху его разбил паралич, и он скоро умер.

Одиннадцать лет, все время существования кадетской партии, провертелся он между нами. А мы, не подозревая, чьим гостеприимством пользуемся, оживленно собирались в кадетском клубе, созданном за счет тайной полиции. Клуб наш был скромным учреждением с неприхотливой обстановкой, с хорошим, но дешевым буфетом. Все хлопоты доставались на долю нескольких кадетских дам. Они вели хозяйство, принимали гостей, находили и привозили докладчиков. Заправилами были М. А. Красносельская и Л. И. Жижиленко. В устройстве еженедельных докладов им помогала А. С. Милюкова. Доклады читали не только на политические, но и на литературные и общие темы. А. И. Шингарев увидал в Москве, в постановке Художественного театра «Синюю птицу» Метерлинка и пришел в такой восторг, что прочел нам красивый, яркий доклад, устроил себе отдых от неизбежной сухости своих обычных докладов о финансах.

Кадетский клуб пользовался большой популярностью. Русский человек любит поговорить, поспорить, послушать. Приятно было в клубе слушать элегантного Набокова, учиться тонкостям иностранной политики от Милюкова, загораться от вспышек Родичева. Переживалось то расширяющее мысль и чувство общение с единомышленниками, которое составляет одну из приманок политической жизни и общественной деятельности. В клубе рядовые кадеты имели возможность встречаться с теми, кто вел партию, кто отвечал за нее, чьи речи разносились по России, вокруг кого копилось живое сочувствие миллионов. А полководцы общались со своими солдатами, что тоже очень важно.

Партия устраивала и публичные собрания, где вход был открыт для каждого, кто купит билет. Авторитет кадетских ораторов, которые в своей среде уже были избалованы почтительным признанием, иногда подвергался резким нападкам. На открытые собрания приходили люди разных мнений, были возражения, спор всегда мог обостриться. Правые редко появлялись. Чаще в одном из концов залы собиралась кучка социалистов. Им трудно было получить от полиции разрешение на собрание, и они пользовались кадетскими митингами, чтобы разоблачать кадетскую буржуазную сущность. В тактику социалистов входило срывать наши митинги. Они считали, что всякие срывы и взрывы проясняют классовое сознание если не масс, то хотя бы данных слушателей.

Не раз случалось мне, как оратору и как председательнице, отражать стрелы, летевшие в меня слева. Часто выступала против меня А. М. Коллонтай, прославившаяся позже как советская дипломатка. Ее отец, Мравинский, занимал в петербургской полиции какой-то довольно важный пост. Молоденькой девушкой вышла она замуж за гвардейского офицера Коллонтая, родила от него сына. Потом разошлась с ним. Говорили, что правоверной марксисткой она стала под влиянием третьестепенного журналиста Финна-Енотаевского. Привлекательного в нем было мало. Неряшливый, неприбранный, некрасивый, он, вероятно, покорил ее знанием марксистской диалектики, которую крепко вбил в ее хорошенькую голову.

Коллонтай была светская женщина с хорошими манерами, очень нарядная и изящная. У нее была маленькая, белокурая головка, тонкий профиль, милая, приветливая улыбка. Она была очень занята собой, отлично причесывалась и одевалась, что тогда было в кругах передовых редкостью. Из писательниц хорошо одевалась только Зинаида Гиппиус. Но Гиппиус моды не признавала, сама для себя ее выдумывала, а Коллонтай была модница. Когда она с трибуны произносила марксистские речи, контраст производил эффектное впечатление. Смолоду она училась петь, собиралась стать певицей, как ее сестра, известная певица Мравина. Ее хорошо поставленный, приятный голос ей очень помогал на митингах. Она была ловким митинговым оратором, без своих самостоятельных мыслей, но с большим запасом готовых марксистских истин и изречений, которыми она умело пользовалась. Помогали ее успеху и ее красота, ее нарядность. Даже противникам было приятно смотреть на эту хорошенькую даму, на ее стройную, тонкую, мастерски одетую фигурку, на ее обдуманные жесты и милую улыбку, которой она приправляла свои призывы к классовой ненависти.

Наши стычки с социал-демократами, наши с ними споры носили еще довольно безобидный характер, по крайней мере с нашей стороны. Социал-демократов было мало, влиянием они не пользовались, но противники они были ядовитые, в средствах неразборчивые. Не берусь судить, развивала ли в них злобу теория классовой борьбы или в эту теорию верят только те, в ком от природы заложена злая потребность разводить в себе не любовь к людям, а вражду? В марксистах не было русского добродушия. Сердитый это был народ. У них была неизменная, твердо выработанная тактика задирать, вносить беспорядок, передергивать чужие слова, срывать чужие собрания, не давать противнику возможности высказаться. Когда маленькая их кучка скоплялась в каком-нибудь углу, председатель собрания настораживался. Настораживался и полицейский чин, неизменно присутствовавший на публичных собраниях.

В центральных кварталах Петербурга эту обязанность часто исполнял пристав Шебеко, видный офицер, знавший лучшие времена. Он держал себя очень вежливо, старался не вмешиваться в ход заседания. Но, как только слетались социал-демократы – которых и мы, и он знали в лицо, Шебеко начинал нервничать. Раз на многолюдном митинге в Соляном городке, где я председательствовала, выступил какой-то товарищ в блузе и начал в довольно неприкрытой форме призывать к потрясениям, к сокрушениям, к углублению революции. В глубине зала сразу поднялась высокая фигура Шебеко:

– Госпожа председательница, прошу вас остановить оратора. Я не могу допустить таких речей.

Я тоже встала и, обращаясь к неизвестному мне человеку в блузе, спокойно сказала:

– Господин оратор, для того, чтобы мы могли продолжать обмен мнений, прошу вас быть сдержаннее и считаться с физическими условиями, в которых происходит наше собрание.

Шебеко вскочил и взволнованным, резким голосом заявил:

– Объявляю собрание закрытым.

Спорить было бесполезно. Приходилось подчиниться. Публика, которая только что разлакомилась и ждала занятных схваток между кадетами и марксистами, начала нехотя расходиться, довольно громко поругивая полицию. Ответственная устроительница митинга, на чье имя была записана зала, спросила Шебеко, почему он так круто закрыл собрание?

– Помилуйте, – сказал он обиженно, – госпожа Тыркова такая тактичная, так умело ведет заседания, что я всегда спокоен, когда она председательствует. И вдруг она меня назвала физическим условием? Меня, представителя власти? Разве это допустимо?

Это был сравнительно редкий случай столкновения или недоразумения с полицией на кадетском митинге. Несмотря на совершенно неопределенное правовое положение кадетской партии, полиция относилась к нам иначе, чем к социалистам. Поведение наше на них действовало. Партия была твердо оппозиционная, но выдержанная, благовоспитанная. Это признавали даже ее противники. Слева находили, что мы даже слишком хорошо воспитаны. Может быть, они были правы. Политик иногда должен действовать засуча рукава, задавать хорошие встряски своим и чужим. Мы встрясок не задавали. Для этого партия была