Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

индивидуалист и не желает быть членом какой бы то ни было организации), и

в этом заключается первый из двух главных трюков чародея, создавшего Мартына»,1 оставляет чувство неловкости, поскольку эта черта характера Мартына

– чистая калька с автора, и чародейства здесь никакого нет. Однако, с другой

стороны, – и в самом главном – Набоков действительно всерьёз дистанцируется от своего героя: «Второй же взмах моей волшебной палочки значит вот что: 1 Дюбанкова О.Н. Восприятие В. Набокова в русской критике (1921–1991). М., 2008. С. 51.

2 Набоков В. Предисловие автора к американскому изданию // В. Набоков. Собр. соч. в

4-х т. Т. 2. СПб., 2010. С. 277.

3 Там же. С. 279.

1 Набоков В. Предисловие автора. С. 279.

177

ко множеству даров, которыми я осыпал Мартына, я умышленно не присоединил таланта. До чего легко было сделать из него художника, писателя; как нелегко было удержаться от этого и в то же время одарить его изощрённой чувствительностью, которая обычно свойственна твари творческой; как жестоко

было не позволить ему найти в искусстве – не убежища … но утоления зуда

бытия! (курсив мой – Э.Г.). Возобладало искушение совершить свой собственный маленький подвиг в сияющем, всеобъемлющем ореоле».2

Эти откровения семидесятилетнего Набокова помогают понять, зачем понадобился ему же, но тридцатилетнему, «трюк» наделения Мартына собственным, равнодушным отношением к политике, и, напротив, с какой целью он, размахивая «волшебной палочкой», объявил о лишении своего героя творческих способностей, оставив, однако, ему свою же «изощрённую чувствительность», с которой теперь неизвестно что делать, если нет возможности творчески её реализовать. Если учесть, какое воздействие оказывает на Мартына

«неизъяснимо обворожительная», но при этом «взбалмошная и безжалостная

кокетка» Сонечка, а мать к тому же осмеливается вступить во второй и не-одобряемый сыном брак, то что же ему остаётся, как не кинуться на заведо-мую амбразуру. Всё это нужно было для создания стерильных условий иначе

совершенно бессмысленного поступка – Мартына никто и ничто не держит, ради чего стоило бы воздержаться от самоубийственной тяги (в отличие от

автора, успешно реализующего себя в творчестве и защищённого любовью

близких). Мартын – это тот лишний «раб на галере», которого Набоков вместо

себя бросил в набежавшую волну ностальгии. Жертва, подтверждающая порой

декларируемую автохарактеристику: «Я очень добрый человек, но не очень

добрый писатель».

«Подвиг», так же как «Машенька», выпадает из ряда романов, целенаправленно ведущих к «Дару» поиском модели идеального Творца. В «Машеньке» Ганин – раб-избавитель от ностальгии по первой любви, в последний

момент, в финале, неожиданно отправленный подальше от неё, в принуди-тельную ссылку. Точно так же в «Подвиге»: герою приходится обречь себя на

гибель, чтобы спасти своего создателя от клинической силы ностальгии. Автору здесь не до того, чтобы копаться в тех или иных достоинствах или недостатках творческой личности, лелеющей уподобиться «антропоморфному божеству». Роман не о том, каким должен быть творец, а о том, что он должен

(якобы, добавим от себя) им быть, чтобы, вне родины, не просто физически

выжить, но ещё и утолить зуд бытия, то есть сохранить вкус к жизни, сознание её смысла. Если Мартыну творцом быть не суждено, то, при изощрённой

чувствительности, и выживание его не оправдано. И оставить след своей

жизни он может, только пожертвовав ею, волей автора уйдя в никуда. Для

2 Там же. С. 280.

178

иного читателя – волей неубедительной: если апология «романтического века»

находит своё выражение в почти неприкрытом самоубийстве молодого, здорового, обаятельного и несомненно обладающего творческим потенциалом героя

– реализован он или нет, – то что это за апология! Воинствующая гордыня неисправимого индивидуалиста, страдающего неустранимым импринтингом болезненной тоски по родине, магнитом, влекущим в запретную, смертью мече-ную зону, – только этим одним можно объяснить камлание, гнавшее автора

совершить это жертвоприношение.

А теперь пройдёмся ещё раз по читанному уже, разумеется, тексту, про-веряя предложенную гипотезу во всех подробностях и оттенках. С двумя

упреждениями: во-первых, хотя «Подвиг» – роман, а не автобиография, но и

на него, как и вообще на всякий текст, распространяется в высшей степени

справедливая рекомендация М. Маликовой – «выбора сложной читательской

позиции – оппозиционности по отношению к “авторской тирании”».1 И во-вторых: тех, кого интересует мифологическая основа «Подвига», придётся пе-реадресовать в совершенно другое русло трактовки этого романа, исключительно, и может быть, даже избыточно полноводное.2 Нам бы – до Мартына-человека добраться, человеком Набоковым сочинённого, а то «сквозь витражное окно» изощрённых филологических изысков, да под завалами расписных

фольклорных одеял со страшными Индрами и героико-трогательными Триста-нами, Л. Леви-Брюлем и М. Элиаде и другими многими авторитетами удосто-веренных, – его, бедного Мартына, а заодно и автора, уже как-то и не видно, и

непонятно – с чего это