Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

тёплой и томной убедительностью себе представляя, – что отец его рядом, спереди, позади … близко, далеко, повсюду».1 Как и в случаях с собачкой, в

гимназии, в отношениях со своими друзьями-приятелями в Крыму, так и при

известии о смерти отца переживать свои подлинные чувства Мартыну приходится в одиночестве – мать к этому не располагает.

Отец же для него был очень важен: «Он думал об отце всей силой души»:2

«Смерть отца, которого он любил мало, потрясла Мартына именно потому, что

он не любил его как следует, а кроме того, он не мог отделаться от мысли, что

3 Набоков В. Подвиг. С. 285.

4 Там же. С. 282-283, 290.

5 Там же. С. 290.

6 Там же. С. 290-291.

1 Там же. С. 287.

2 Там же. С. 289.

181

отец умер в немилости».3 Отец Мартына «врачевал накожные болезни, был знаменит», и когда мать, по своей инициативе, рассталась с ним, Мартын, тогда, видимо, одиннадцатилетний, бывал у отца по воскресеньям и был с ним «очень

ласков и учтив, стараясь по возможности смягчить наказание, ибо считал, что

отец удалён из дому за провинность,..».4 Чувство жалости и вины за карающую

десницу матери? Во всяком случае, смерть отца была осознана Мартыном как

первая «излучина» в его жизни, как первый, пройденный им «плёс», что вот, здесь, «жизнь повернулась».5 «Ленивый», с «мягкой улыбкой» отец, спокойно

читавший газету во время детских визитов Мартына, тем не менее остался в его

памяти как кто-то, чья утрата невосполнима и несправедлива. Набоков романа в

данном случае очевидно убедительнее Набокова в Предисловии: утрата отца, память о нём, раздражающе инородное вторжение дяди Генриха в жизнь Мартына – из той осыпи, которая увлекала его в пропасть.

Мать же, так жаждавшая, чтобы сын всегда был с ней, не сознавая, ещё с

детства, готовила его к «уходу в картинку». Их было две: одна из них – в

книжке, где мальчик однажды перебрался в точно такую же, какая висела над

кроватью Мартына; и он молился, чтобы мать не заметила и не убрала картинку со стены. «И разумеется, первые книги Мартына были на английском языке», почему и «западным братом Еруслана было в детстве разбужено его воображение. Да и не всё ли равно, откуда приходит нежный толчок, от которого

трогается и катится душа, обречённая после сего никогда не прекращать движения»6 (курсив мой – Э.Г.). Мать каждый вечер ему читала, а он просил ещё

и ещё, и то волнение, которое он при этом испытывал, «было как раз тем чувством, которое мать и хотела в нём развить», и впоследствии, вспоминая то

время, «он спрашивал себя, не случилось ли и впрямь так, что с изголовья кровати он однажды прыгнул в картину, и не было ли это началом того счастливого и мучительного путешествия, которым обернулась вся его жизнь».1

Путешествие, приключение – и не только воображаемое, по книгам, но и

по опыту заграничных, в детстве, поездок – эти понятия становятся настолько

ключевыми в сознании Мартына, что даже эвакуация из Крыма воспринимается им как тоже своего рода странствие, где (уже в Греции), «стоя с Аллой на

взморье, он с холодком восторга говорил себе, что находится в далёком, пре-красном краю», и ему чудится «ветер, наполнявший когда-то парус Улисса».2

Затем, в Швейцарии, в доме дяди Генриха, где он прожил до поздней осени:

«“Путешествие”, – вполголоса произнёс Мартын, и долго повторял это слово, 3 Там же. С. 287.

4 Там же. С. 285-286.

5 Там же. С. 287.

6 Там же. С. 283-284.

1 Там же. С. 284.

2 Там же. С. 306.

182

пока из него не выжал всякий смысл… И в какую даль этот человек забрался, какие уже перевидал страны, и что он делает тут, ночью, в горах, – и отчего

всё в мире так странно, так волнительно … и Мартын с замиранием, с восторгом себе представлял, как – совершенно один, в чужом городе, в Лондоне, скажем, – будет бродить ночью по неизвестным улицам».3

Этот воодушевляющий Мартына дух путешествий сопровождало «чувство

богатого одиночества, которое он часто испытывал среди толпы, блаженное

чувство … это чувство было необходимо для полного счастья».4 И оказавшись

впервые в Лондоне, он сходу, на радостях, завёл мимолётную интрижку и, не

пожалев, что поплатился по неопытности половиной имевшейся при нём суммы, наутро, «чтобы как-нибудь облегчить душу» – так ему «хотелось прыгать и

петь от счастья», попросту полез на уличный фонарь.5 Как, спрашивается, такого жизнерадостного юношу, которому для счастья и всего-то нужно – свободы

вымечтанных с детства приключений и блаженства духовного одиночества, –

как оказалось возможным перенаправить его на гибельный и бесполезный

маршрут?

Авторскими ухищрениями: взрыхлив и удобрив за первое лето швейцарскую почву, так, чтобы осталась она в памяти Мартына ностальгическими зри-тельными образами («на заднем плане первых кембриджских ощущений всё

время почему-то присутствовала великолепная осень, которую он только что

видел в Швейцарии»6) и одновременно постепенно приручая стоическую мать-англоманку к слезоточиво-сентиментальному, но и прочно заземлённому, практичному буржуа дяде Генриху, коварный сочинитель подстерегает своего

героя в Англии с тремя сюрпризами долгосрочного и рокового действия.

Первый сюрприз – Соня Зиланова, младшая дочь петербургских знакомых, у которых Мартын остановился на неделю в