Сталин против Гитлера: поэт против художника - Сергей Владимирович Кормилицын

Он рубил и бил не день, не два.

Те остались жить, кто успел сбежать.

Он очистил дороги прямоезжие,

Он очистил города и деревеньки,

Еще те ли границы русские.

Он поставил на них стражу верную,

Еще славных ребят-пограничников.

Тут свалились с земли цепи крепкие,

Светом вся земля осветилася.

Растаяли, отошли вековые льды,

И свободным стал трудовой народ!

Тут взялись вожди за строительство,

За строительство за советское.

Да несчастье вдруг случилося —

Подкосила смерть вождя-Ленина.

При кончине своей он призвал к себе

Друга верного славна Сталина:

«Ты примай, примай все дела мои,

Ты веди народ к счастью светлому,

Ты учи его, помогай ему».

Сталин дал ему слово верное,

Как булат, оно было крепкое.

Он пошел путями Ленина

И стопами большевистскими[137].

Или вот еще «перевод с курдского» – «Я вижу Сталина». Тоже по-своему знаменательное стихотворение:

Я хожу по Москве,

Я смотрю на гранитные стены Кремля.

Вижу Сталина,

Он говорит,

И ответом ему

Поднимается наша земля,

Поднимаются соки земли

От корней до листвы,

И листвою шумят тополя.

Ты – самый душистый и яркий цветок

базилик!

Ты – Энгельса, Маркса и Ленина лучший,

большой ученик!

Встречает тебя, провожает тебя народа

ликующий крик!

Народ понимает всем сердцем твой мудрый

и ясный язык!

Ты в самые корни законов Вселенной проник!

Сталин стоял у Кремля

Над могилою Ленина.

Глядя вперед,

Говорил он:

«Республика наша заветы твои

До великих побед пронесет.

Если ж грянет война,

С клятвой, данною Ленину,

Встанет великий, свободный

И непобедимый народ».

Ты – самый красивый и яркий цветок

базилик!

Ты – Энгельса, Маркса и Ленина лучший,

большой ученик!

Встречает тебя, провожает тебя народа

ликующий крик!

Всем сердцем народ понимает твой мудрый

язык!

Ты – сильный, ты – твердый, мы любим

тебя! Ты велик![138]

Вот вам и постулаты новой веры. Вождь предстает чудотворцем и создателем, мифологическим персонажем, канонизированным уже при жизни. Причем не как отдельный персонаж, а как часть нового пантеона. Стилизацией под народное творчество достигался весьма любопытный эффект: с одной стороны, все эти «русские былины», узбекские, казахские и прочие сказания демонстрировали «всенародную любовь» к вождю, а с другой – создавали ощущение, что Сталин был всегда, прежде всех век. Само его существование как бы размазывалось по времени, вождь становился поистине бессмертен, равен былинным героям. Вот – былина о Владимире Красно Солнышко, вот – об Илье Муромце, а вот – об Иосифе Сталине. Отличный пропагандистский ход – хотя и несколько наивный, но действенный.

Я понимаю, что звучит это несколько необычно, я бы даже сказал – слегка безумно. Но это – правда. Пусть даже напрямую такая задача не была сформулирована соответствующими органами, но она выполнялась. Строго определенным образом, принося совершенно определенные плоды. Вот еще одно подтверждение правдивости моих слов: «народная» сказка «Что всего дороже», текст которой я просто не могу не привести в этом разделе:

«В нашей Карелии, у самого Онежского озера, был колхоз. Самолучшие колхозники в нем были: Федор-старик, Марья-колхозница да Алексей. Федор по рыбному делу ходил, Марья смотрительницей детей была, а Алексей был конюхом. Вот сошлись все колхозники в правлении и начали говорить, что есть на белом свете самое лучшее и дорогое. Люди они были небывалые и заговорили по-своему, по-деревенскому. Бабы говорят: «Наши коровы самолучшие: они нам молоко дают, всех нас питают. Мы молочка надоим, сливочки сольем, маслица собьем, в печь поставим, оттворожим, лепешек напечем, сметанкой зальем». Ловцы говорят: «Неверны слова ваши! Рыба дороже всего! Она нас кормит и поит. Мы мережи поставим, рыбы наловим, что лосося, что малька, что сига, что ряпушку, уху наварим, рыбничков напечем, стопочкой запьем». Ратаи-то говорят: «Неверные ваши речи! Мы рожь да жито посеем, а как выспеет – хлебушек соберем, в скирды накладем, скирды выволочим да дома вымолотим, солоду насолодим да пива наварим. Без хлебца никому не прожить! Рыбничков без муки не спечь, да и пива не сварить.» Надумали тут колхознички разрешить спор: послать Федора, да Марьюшку, да Алексея по всей земле русской ходить и узнавать, что есть на белом свете самое лучшее и дорогое.

Сошлись Федор, Марьюшка да Алексей и не знают, куда им путь держать. Тут Марья и говорит, что бабушка ей перед смертью наказывала: «Коли ты чего знать не будешь либо пути-дороги не знаешь, возьми-ка ты мой клубочек, за кончик ниточки держись да на дорожку и брось. Куда клубочек покатится, туда тебе и путь лежит». Сказала это Марьюшка Федору да Алексею, взяли они за печкой клубочек, все, как бабушка велела, сделали и пошли за клубочком. Идут они и дивуются. Где прежде реки бродом брели, ни проходу, ни провозу не было, там построили мосты через речки на полверсты: сваи позабивали, доски настлали да балясы на них сделали. Где при старой власти болота непролазные, ни проходу, ни проезду не было, – проложены дороженьки хорошие, мощеные. По этим дорожкам ходят машины разные, а у самого Онежского озера самолет стоит. Хошь – пешком иди, хошь – на машину садись поезжай, хошь – на самолет садись лети. Где были леса дремучие, непроходимые, там проложены дороженьки широкие, вся земелька углажена и фонари расставлены. Днем идешь – светло, и ночью идешь – светло. Безо всякой трудности идут Федор, Марья да Алексей за клубочком, и подкатился клубочек к самой каменной Москве. По матушке каменной Москве машин много бегает! Много в Москве светлоты, будто и ночи нет! Федор говорит: «Машины мне понравились. У старого тупы ноги ходить, дак хоть под старость на машине проехать». Марья-то говорит: «Не зря клубочек-то прикатился сюда. Москва – мудреная. В Москве-то и узнаем, что есть самое лучшее и самое дорогое». Алексей говорит: «Походим-ка мы по Москве и посмотрим: может, самое дорогое не у нас в колхозе есть, а в самой Москве.» На том и согласились.

Идут по улицам, дивуются, как улицы изукрашены, любуются. Подкатился клубочек к дому, а на доме надписано: «Кому ехать – вниз, пожалуйте».