Четыре – число смерти - Натан Зутт

больше градин пробивались через невидимые доспехи колдуна и разбивались о его тело. По жёлтому халату начали растекаться первые мокрые пятна, а по бледной, будто снег, коже первые синяки. Мужчина оскалил зубы, и поток ветра ударил в грудь Янь Ляо. Молодой даос не мог защититься привычным ему способом, не мог просто поставить новую ледяную завесу или отскочить в сторону. Но он мог подчинить себе стихию в момент удара, как уже проделал с молнией. И поток ветра вместо того, чтобы сломать ему рёбра и смять лёгкие, прошёл сквозь ци молодого даоса. И поскольку всё в мире приходит трижды, Янь Ляо взмахнул рукой, и камни и грязь полетели в колдуна. Кандалы из глины и земли сковали левую руку и левую ногу господина, читавшего Тайпинцзин, когда ответ, дважды данный молодым даосом, стал верным. Тяжесть мокрой земли потянула колдуна к холму, и он опустился на пару бу, но быстро начал набирать высоту снова.

Колдун расхохотался, и гром грянул прямо над головами противников. Грохот был такой сильный, что у Янь Ляо заложило уши, а с крыши хижины повалилось нехитрое укрытие, которое хозяин смастерил для мандаринки. Колдун вздрогнул, на долю мгновения повернув голову. В его пустых глазах мелькнуло белое платье страха. Бить нужно было сейчас, в идеальное мгновение, когда набравшее вес яблоко готово сорваться с ветки и разбиться о землю. Вместо этого Янь Ляо сжал губы и подлетел к крыше хижины. Колдун последовал за ним, и для него открытая спина даоса тоже могла быть идеальным мгновением. Но мужчины лишь молча подняли рисовые полотна, а Янь Ляо взял на руки перепуганную мандаринку. От очередного громового раската несчастная птица вжалась в обнажённую грудь даоса. Хозяин дома забрал само гнездо вместе с несколькими лежащими в нём яйцами. Он опустился на землю и, подняв закованную в каменные кандалы руку, жестом пригласил Янь Ляо в дом. Молодой даос послушался. Он спустился к господину, читавшему Тайпинцзин, посмотрел в его уставшие глаза.

– Пожалуйста, – сказал хозяин дома, кланяясь Янь Ляо. – Давайте вы больше не будете пытаться себя убить?

Янь Ляо не ответил. Он уселся у очага, всё ещё держа на руках мандаринку. Хозяин дома закрыл дверь, и четыре свечи вновь зажглись. Молодой даос протянул руку к очагу, но его ци хватило только на то, чтобы слегка опалить остатки дров и углей. Колдун накинул на его плечи несколько сухих тряпиц, затем уселся позади. Очаг наконец разгорелся. Господин, читавший Тайпинцзин, начал растирать спину Янь Ляо. Мандаринка осторожно выбралась из объятий молодого даоса и обеспокоенно закрякала. Хозяин дома подвинул к ней гнездо, и утка, не переставая недовольно клекотать, уселась у очага. Через несколько минут, высушив один бок, она успокоилась и повернулась другим крылом к огню. Колдун вытер спину Янь Ляо и отбросил тряпицы в сторону. Молодой даос молчал.

– Только моя смерть утолит эту тоску, – через несколько минут сказал он. Господин, читавший Тайпинцзин, обнял его за плечи.

– Верно, – каменная крошка осыпалась с руки и ноги колдуна.

– Я мог бы убить вас, но… – Янь Ляо замолчал.

– Не могли бы, – хозяин дома вздохнул, осторожно положил кандалы на землю. В это мгновение рядом с горлом, сердцем и виском Янь Ляо возникли три костяных ножа. Они спокойно висели в воздухе, и молодого даоса прошиб холодный пот. Остатки ци покинули его тело, сделав его полностью беззащитным.

– Они были там с момента, когда вы пришли ко мне, – сказал хозяин дома. – Вы не убили бы меня, даже если бы ударили в тот момент.

Колдун провёл рукой по волосам Янь Ляо. Ножи опустились на землю.

– Вы по-прежнему считаете меня человеком, господин Янь, – сказал хозяин дома, обнимая своего гостя. Ученик Вэй Сыма уже не мог сопротивляться. Его губы дрожали. – А ещё считаете, что быть даосом значит быть волшебником, который может подчинять себе природные стихии. Вас отравила чужая ци.

– Почему вы меня не убьёте? – выдавил из себя Янь Ляо.

– Человека можно убить, – кивнул хозяин дома. – Но родительская любовь – это одна из добродетелей, а я не могу отринуть её сейчас, когда передо мной тот, кто потерял учителя.

– Звучит по-человечески.

– Верно, – колдун едва слышно рассмеялся над ухом Янь Ляо. – Но я лишь воля Неба. А даос лишь воля природы. Он не подчиняет себе молнию и лёд, господин Янь.

– Он и есть молния и лёд, – повторил Янь Ляо слова своего учителя. Мандаринка согласно закрякала и перебралась в гнездо. Молодой даос с улыбкой глянул на птицу: – Я надеюсь, что это не какой-то ваш предок или неудачливый ученик?

– Нет, – колдун рассмеялся. – Это просто утка.

Огонь в очаге устало затрещал. Четыре свечи горели ровным, спокойным пламенем. Янь Ляо прижался лицом к предплечью колдуна, а тот лишь гладил его чёрные волосы и что-то тихо напевал. Молодой даос засыпал, и когда его глаза наконец-то закрылись, руки колдуна коснулась одинокая слезинка. Господин, читавший Тайпинцзин, мог бы впитать ци кожей, но вместо этого он лишь поцеловал ученика в затылок и закрыл глаза сам.

Глава вторая

Голова в воде

У Космоса, великой трансцендентной силы, нет ни желаний, ни намерений, ни фантазий. Космос не может следовать пути, не может выбирать между правильными и неправильными мыслями. Не может выбирать между достойным и недостойным. Не может совершить ничего, что можно было бы назвать словом «поступок». Так почему, оставаясь таким безынициативным и пустым, Космос не сравнивается с боровом в крестьянском хлеву, а называется великим и трансцендентным?

Чжень понятия не имел, кому принадлежали эти слова. Они просто пришли к нему в голову между ударами раскрытой ладонью так буднично и легко, будто Чжень всю свою короткую жизнь размышлял о Космосе. Однако углубляться в собственные размышления юноша не смел. Это бы противоречило правильному пути и отвлекало его от настоящего, насущного и верного. От ударов раскрытой ладонью. Только когда дерево под его пальцами заскрипело и начало заваливаться, Чжень позволил себе задать вопрос: «Насколько же я сошёл с правильного пути, если трачу время на пустые умствования?»

А потом Чжень перескочил к другой стороне дерева, чтобы удержать падающий ствол и, аккуратно направив, положить его на землю. Это было очень долгое утро, а деревьев в лесу ещё оставалось очень много. Рядом с юношей уже лежал десяток поваленных стволов. Чтобы остановить Саранчу, нужно было куда больше, а помощи от местных ученик монаха не ждал. На нём была печать даоса, видимая каждому, кто обладал хотя бы каплей праведности, она была