За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Напряглась в Витьке каждая жилочка от предчувствия томительных минут и ожидания, может быть, еще неизведанных им радостей, пока понесет Ольгу. И, уже ощущая это тревожное состояние, потянулся к ней, но руки его скользнули по пустому месту.

Ольга вскочила и отступила от Витьки.

— Оля, — выдохнул Витька и не узнал свой дрогнувший голос.

— Что ты, Витя? — тоже нестойким голосом спросила Ольга. — Что с тобой?

— Оля, — повторил Витька совсем уже сломленно, встал и шагнул к ней, но, остановленный на полпути испуганными глазами ее, опустил руки и стоял перед Ольгой, потупившись, растерянный и нерешительный.

Ольга от испуга оправилась быстро.

— Нельзя так, — наставительно сказала она и смотрела на Витьку тоже спокойно и внимательно, точно искала на лице у него что-то памятное ей или хотела что-то запомнить. Улыбалась она время от времени, глянула мимоходно на часы и озаботилась: — Пойду я. Обещала Нениле Корнеевне гряды в огороде прополоть.

В голосе ее не было особой настойчивости и желания уйти, видно, тоже не было, но проходило мгновение за мгновением, приличное случаю время молчания, и, когда истекли все возможные сроки его, Ольга поправила растрепавшиеся волосы и подняла из травы упавшее ведро. Еще был миг — собрать рассыпанные сыроежки, и Витька кинулся было искать их в траве, да не дала Ольга.

— Оставь, — сказала и просияла неожиданно: — Ой, а за мной ведь должок есть, Витя. Помнишь, я тебя шаньгами как-то угостить обещала? Приходи завтра, праздник устроим. Ну?

— Приду, — отозвался Витька тихо. — Обязательно приду! — уже громко крикнул он вслед Ольге и следил за ней, пока мелькало платье ее средь низкорослых елушек да неведомо отчего вымахавшего на глинистой земле в человеческий рост борщовника.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Проснулся Витька от стука в оконницу. Барабанил кто-то, похоже, давно и громко теперь: стекла, плохо промазанные, звякали жалобно, бренчал шпингалет, и, судя по решительным действиям настырного этого человека, терпение его иссякало. В промежутках, когда он переставал ненадолго сокрушать раму, слышно было, чертыхался, поминал недобром бога, но тихо поминал и невнятно. Не разобрал Витька, кто это и кому он понадобился в такую рань. Было самое время поспать еще — все в Витьке дремало, неотчетливо было все в паутинистом сознании, и он натянул на голову одеяло, но тут отзывчивую поутру на всякий звук избу опять огласил настойчивый стук в оконницу.

— Кого надо? — крикнул Витька, скинул одеяло и сел на кровати.

За окном стихло все, однако только на миг, а потом опять донеслось неразборчивое бормотание, сквозь которое настойчиво пробивался и пробился наконец неожиданно сиплый голос деда Прони.

— Вставай, лешак тебя заломай, — уже внятно сказал он и хотел еще что-то прибавить, но закашлял вдруг и смолк на полуслове.

Витька прошел в горницу и распахнул окно. У завалинки с суковатой палкой в руке топтался дед Проня. Был он в заскорузлом кожушке, в шапке и, как шарфом, обмотал шею белым полотенцем. Утирая концом его выступившие от кашля слезы, высморкался, погрозил Витьке палкой:

— Из-за тебя, Викторка, хворь навалилась.

— Ну-у, дед…

— А ты не нукай, — засипел дед Проня, содрогнулся, колыхнул худенькими плечами от утробного кашля и перевел дух. — Честь по форме из-за тебя. Как углядел ты, лешак, морды в омуте, смекнул я, что и другой кто их высмотрит. Укрыть, значит, понадежнее намерился снасти, кабы не набаловал кто-ко, да оплошал маленько, в воду с самого обрыва сверзился.

— Ты что, затем только и будил меня, чтобы на хворь свою пожаловаться?

— А хоть бы и так! — вскинулся дед Проня, но махнул рукой: ничем, дескать, тебя, баламута, не урезонишь, и построжал лицом. — Наказ принес от Аким Петровича. Велено тебе немедля быть у него.

— По какой надобности?

— Вот про это мне неизвестно. Перекажи, сказал, быть Викторке тут немедленно. В пожарке, значит, быть, — пояснил дед Проня и, словно подтверждая всю строгость наказа, пристукнул палкой, прокашлялся и отошел от окна, выискивая место, где бы половчее перебраться через широкую у дома, затянутую травой, водосточную канаву.

Наказ, должно быть, и правда был строгий. Не станет, знал Витька, Недогонов беспокоить человека спозаранок по зряшному делу. Встревожился он, как бы впрямь не вышло что нехорошее, оттого что угнал и завязил в логу трактор. Но только на момент встревожился. Пронесет, подумал и, наскоро позавтракав, стал облачаться на всякий случай в рабочую одежду.

На улице прохладно было, но день обещал быть жарким. У леса, в западной стороне, держалась, как не первый день, морочная синь. В полнеба была она, и в затени от нее лес виднелся бездерёвно, и лишь кое-где на угорах проступали темные пики наособицу высоких елок. Мрак еще стоял в той стороне, зыбались по логам белые холстины тумана, но все яснее с каждой минутой высветляло встающее над домами солнце зеленые на гривах молодые сосняки и тонкой стати березы.

Над лесными угорами скучивались облака, и бабы у пожарной с надеждой поглядывали на их чуть обозначенную в середине грозовую синь. Переговаривались они, что хорошо бы, коль помочило, пылища, сетовали, кругом — не продохнуть, однако без обязательных в таком разе охов и без особой озабоченности, потому как уже мало чем помогли бы дожди огородному овощу и уродившей, что могла, картошке.

На Витьку бабы вроде не обратили никакого внимания, и он было подумал, что уже все переговорено между ними об оплошке его, да услышал смешок в бабьей толпе, ойкнул кто-то там, кто-то рассмеялся. О нем, понял Витька, судачат, и нет, догадался, у баб в этом деле надлежащего разворота лишь оттого,