Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Каким-то образом я оказался тогда на Московском вокзале, у московского поезда – провожал кого-то на “Стрелу”. Но в результате друг остался на перроне, а в Москву уехал я. Без копейки, не зная, куда пойти, к кому податься. И пошёл я, “чучмек”, к телеграфу. Встретил там хорошего человека моей “национальности”. У грузина нашлись 10 рублей, в то время огромные деньги. Мы тут же пошли позавтракать. <…> Подкрепившись, мы с грузином вышли. И навстречу нам – Лёня. Ну всё, говорит, сейчас будешь слушать стихи. <…> сидим мы с ним с утра на Пушкинской площади, пьём водку, он читает наизусть – от начала до конца “Во весь голос» Маяковского. Читает свои стихи. И вокруг нас такое мощное поле: ангелы шелестят крыльями, “мусоров” отгоняют».

В другой раз, рассказывая этот эпизод Павлу Крючкову[686], Битов упоминает о чтении губановской поэмы «Козырь»[687]:

Я босым мальчиком

с воровской чёрточкой,

не целуй, мачеха,

а подрежь чёлочку!

…………………………

Разошлись, как не были,

ни рыдать, ни дуться:

только губы белые:

бьются, бьются, бьются!

Помимо встреч есть ещё важная культурная работа: в 1976 году Битову удаётся протащить контрабандой в официальную литературу несколько губановских текстов – среди них «Рассвет» и «Стихотворение о брошенной поэме» – сначала в повести «Лес», а после – в романе «Улетающий Монахов» (повесть стала одной из его частей).

В романе Губанов выведен как Лёнечка. Действие разворачивается не в Москве, а в Ташкенте. И поэтому можно предположить, что какие-то подобные сцены и пересечения могли произойти… в Ереване образца 1969 года – и Губанов, и Битов были в это время там.

Даётся несколько портретов поэта – очень точных, где-то со шпилечкой, где-то с приятельской приятцей – через главного героя Монахова, в котором угадывается сам Битов, и через девушку Наталью, в которой что-то есть от Басиловой (там ещё присутствует её поющая тётушка, напоминающая Аллу Рустайкис):

– «Один есть Лёнечка. Ну такой, на утёнка похожий…»[688], «… очень хороший и умный мальчик»[689];

– «Когда прямо говоришь, никогда не верят. Люди и врут-то, чтоб поверили. Смешно, он меня преследует и ревнует. Подозрителен чрезвычайно. А скажи ему прямо: “Да не люблю я тебя, иду к другому, другого люблю, только что от другого пришла…” – засмеётся счастливый, словно я так шучу, и полезет целоваться»[690];

– «Оказывалось, к его собственному удивлению, что стихи произвели на него ещё большее впечатление. Впечатление это как бы проявлялось по мере. Он все косился на Лёнечку и потуплял взор. Вся нелепость и детскость Лёнечкиной внешности несла теперь для Монахова некий отпечаток значительности. Признав, “зауважав” Лёнечку, Монахов будто искал в нем непосредственно последовавших за фактом этого признания изменений – и не находил. Это был все тот же Лёнечка, который с удовольствием “запил” своё чтение и скоренько забыл о нем»[691].

А после чтения – дешёвый алкоголь и анаша. Пока возлюбленная прикорнула на диване, можно и побаловаться чем-то запретным. Монахов и Лёнечка сидят на полу, курят одну на двоих свежую папироску, а потом, по-мальчишески заигравшись, чуть не устраивают драку, что тоже очень походит на Губанова[692]:

«Их смех и тычки вдруг переросли в борьбу на школьной переменке. Они катались по шкуре, возясь и фырча. Весело! Монахов всё-таки запыхался – вдвое старше, хотел передохнуть – не тут-то! Лёнечка налетел на него с азартом и резвостью щенячьей. Смеясь, поддавался Монахов, пытаясь отдышаться под Лёнечкой. Но Лёнечка увлёкся – дитя! – давил, сопел, и вдруг Монахову показалось, что глаз у него яростен. Монахов опомнился и легко скинул его с себя. Лёнечка тут же затих. Что-то кончилось».

Сколько подобных резких перемен в настроении описывают свидетели и сколько начавшихся и быстро закончившихся стычек… Но было ли это на самом деле – вопрос. Могло быть.

«Муки музы»

Жена и сын – лишь одна из несбывшихся надежд. Первая. Живопись – вторая. Губанов рисовал, рисовал, рисовал… и всё отдавал за так. Но была и третья надежда – поэзия, на алтарь которой Губанов положил свою жизнь. Он очень хотел быть напечатанным и, соответственно, признанным. Дело не в славе, дело в справедливости…

В 1976 году Губанову уже тридцать лет. Он всё ходил и сокрушался, мол, если пережил Есенина, так Пушкина точно не переживёт. Он сравнивал, кто из «бронзовых» коллег что написал к этому времени. Результаты были неутешительны. Надо было как-то действовать, что-то предпринять.

В этом году вышел битовский «Лес» с контрабандными губановскими стихами и появилась статья Андрея Вознесенского – «Муки музы». На неё-то и возлагались все ожидания. Если в «Литературной газете» появится имя поэта, значит, стоит ожидать и настоящих публикаций.

Посмотрим, что писал Вознесенский[693]:

«Помню поразительное чувство, когда первые мои стихи напечатались. Я скупил 50 экземпляров “Литературки”, расстелил по полу, бросился на них и катался по ним, как сумасшедший. Сколько людей лишены этого ощущения! Когда тебя просолят до почтенных лет – тут уж не до восторга. Конечно, стихи, если они – подлинная поэзия, а не сиюминутный отклик, они – на века. Но появляться в печати, получать какой-то общественный отклик им нужно вовремя. Слабо утешает мысль, что Гомера при жизни тоже не печатали.

Представьте, что блоковские “Двенадцать” увидели бы свет лет через пять после написания, – прозвучали бы не так. Дело не только в политической актуальности. Появись “Стихи о Прекрасной Даме” лет через десять, мы бы не имели такого явления поэзии.

Плохо, если муза засидится в девках. Винокуров[694]как-то сетовал, что его и Слуцкого лет до сорока обзывали молодыми, чтобы иметь возможность поучать. Так до сих пор шпыняют кличкой “молодые” поэтов на сорокалетнем барьере. Невнимание затянуло многие свежие голоса. Ведь чувство чуда, с которого начинается поэзия, более под стать молодым годам. Так затянуло невнимание свежие голоса Аронова, Губанова, Трофименко… Талант раним, он может очерстветь, обираясь о редакционные пороги. Второго такого таланта не будет!

В индустриальном обществе мы боремся за бережность к скудеющим дарам природы – воде, нефти, лесному вольному поголовью. Но ведь человеческий талант – наиболее уникальный и невосполнимый дар природы».

Губанов купил номер «Литературной газеты» и понёсся с ним к тестю и тёще, дабы показать: смотрите, меня знают, не печатают, но так или иначе признают.

И казалось, что всё должно разрешиться.

Но как там было у Мариенгофа?[695]

«Есенин говорил: