Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

ПРИКАЗЫВАЮ

Пожарному театра Губанову Л. Г. за появление в нерабочее время в театре ночью 17 сентября 1975 г. в нетрезвом виде, в результате чего было разбито стекло входной двери – ОБЪЯВИТЬ СТРОГИЙ ВЫГОВОР.

Взыскать с тов. Губанова Л. Г. стоимость разбитого стекла. Предупредить тов. Губанова Л. Г., что в случае повторного нарушении трудовой дисциплины он будет освобождён от работы в театре.

Пожарному тов. Алабину, дежурившему в ночь на 17 сентября 1975 г. в театре, за недостаточную бдительность и нарушение правил дежурства, выразившееся в отсутствии его на положенных во время дежурства местах – ОБЪЯВИТЬ ВЫГОВОР.

Настоящий приказ довести до сведения всех работников пожарной охраны театра.

Директор театра М. Зайцев».

Выговоры, загулы, мелкие происшествия – вот фон жизни Губанова тех лет. Марина Попова вспоминала: «Я знала Леню Губанова в 1978-79. Он мне говорил: “Видели Губанова – трезвого, не пьяного, трезвого, не пьяного – это не Губанова”[701]. Говорил, что сам придумал. Он ужасно, ужасно пил. Многие пили, но как он – никто – совсем не щадил себя».

Есть другое свидетельство – от Павла Гутионтова. Он познакомился с поэтом в коммуналке Геннадия Жаворонкова. Это был один из немногих людей, которых Губанов уважал, к которым прислушивался и чей совет мог принять. А мог и не принять.

Жаворонков – учился в Литературном институте у Льва Кассиля, журналист, правозащитник, близкий друг семьи Андрея Сахарова. Много работал с беспризорниками. По тем временам, интереснейшая и знаковая фигура.

И вот, значит, у него в коммуналке в середине 1970-х Губанов услышал:

– Ой, сгорит, ой, сгорит театр! При таком-то пожарном!..

Услышал, но стерпел, печально качая головой. Потому что такой авторитет. И человек образованнейший, не то что окружающая богема. А учитывая опыт работы с беспризорниками, Жаворонков мог с Губановым поговорить как надо.

«Лёнечку тогда в очередной раз вызывали в КГБ и уговаривали уехать из страны:

– У вас же там друзья!

– Какие-такие друзья? – переспрашивал поэт.

– Бродский, например!

– Он не друг, а дерьмо! Он Родину бросил!

– Ну, вы же не работаете нигде, жить вам не на что, маму огорчаете, у вас такая хорошая мама…

– Работать я устроюсь, ладно, уговорили…

И устраивался. То пожарным, то ещё куда. Вообще это безвременье очень знаковое: всё как в тумане».

Ещё кого-то из «невинной рощи подруг» он водил домой. Но, надо отдать ему должное, ведёт себя адекватно. Теряется, но при этом не теряет себя. Татьяна Реброва, жившая в том же доме на улице Красных Зорь, рассказывала об особенностях губановского поведения того периода[702]:

«Он мог притащить в квартирку, которую я снимала, девчонку-проститутку с вокзала и при этом вести себя так по-джентельменски, без всяких “моралей”, что девочка эта в дальнейшем стала человеком. Как-то ночью <…> мне стало плохо. Он примчался, вытащил на улицу, поймал машину, отвёз в больницу. А утром – рано-рано – увидела его под окнами, без шапки, промёрзшего, с шоколадкой в руке».

Друзья отходят в сторону. Оказывается, чтобы выдержать Губанова с его сложным характером, необходимо не просто самозабвенно дружить с ним или любить, а надо идти на подвиг – во имя поэзии. Владимир Бондаренко вспоминал:

«Друзья все более уставали от него, бросали в сомнительных компаниях… От прежнего авторитета безусловного лидера не осталось и следа, да и весь ранний андеграунд шестидесятых годов, якобы не нуждавшийся в публикациях, стремительно перекочёвывал на сытый Запад со своими выставками, со своими книгами в солидных переплётах, навёрстывая упущенное. Губанову Запад был не нужен совсем, изредка в каких-то западных антологиях и журналах появлялись и его неотредактированные стихи. Он то искренне радовался, то закидывал их куда-нибудь».

Случилось в это время одно знаменательное знакомство – с Натальей Шмельковой. Они повстречались в 1975 году в квартире Сергея Бордачёва – на Малой Мещанской. Позвал её художник Лев Рыжов[703]: сказал, что будет выступать один известный поэт. В назначенный день пришли. Коммуналка. Дым коромыслом. Собака лает. Телефон надрывается. Двери хлопают. Сесть негде. Когда все собрались, в середину комнату вышел молодой человек – невысокий и коренастый, скуластый и бледнолицый, с высоким лбом и мальчишеской чёлкой, в стареньком потёртом свитере. И заворожил всех присутствующих.

Шмелькова стала для Губанова одной из муз. Но при этом старалась не идти на прямой контакт, а чаще говорила с ним по телефону. Если случалось общаться вживую, пиши пропало: перед поэтом было не устоять.

Но Шмелькова была скорее исключением из общего потока женщин.

Вторая поэтическая нетленка и в книге идёт прямиком за первой. В ней «невинная роща подруг» на фоне отдаления друзей проступает ещё чётче. Заложенные в стихах пафос и страдание, вера в свой путь и усталость от жизни настолько заряжены и помножены на бесконечные тернии, что за поэта попросту становится страшно. Исход его предопределён[704]:

Автографы мои – по вытрезвителям,

мои же интервью – по кабакам,

и как-то отрешённо выразительны

у головы моей четыре каблука.

А наверху страдающие коликами,

а наверху глотающие калики

всё разливают виски, как вам? с тоником?

А может, и допрашивают тайненько.

Я всех бы их расставил тут по стеночкам

и гладил по головке, словно мачеха,

трезвее дня запудренные девочки,

пьяней меня запутанные мальчики.

С печалью я гляжу на чьи-то там колени,

а там грядущее иль пусто, иль темно,

меж тем двадцатилетние калеки

улягутся под бело полотно.

Улягутся на чёрные полати

и отдадутся при любой погоде,

ах, сам я жил в похмельном их наряде,

ах, сам я пел в дремучем их болоте.

Ах, что же сохранит украдкой память?

Что я пришёл к вам не троить, а строить

волшебные ряды из Вер и Танек,

Галин, Марин, Регин, Наташ и Сонек?!

Нет-нет, и, с возмущением отряхиваясь,

отругиваясь, но не отрекаясь,

я гордо ухожу от вас, расплачиваясь

на сердце роковыми синяками.

Дошёл до ручки тигр, который витязем

взял беленькую кошку за бока.

Автографы мои – по вытрезвителям,

офелии мои – по кабакам!..

Были и не только офелии. Некоторые девушки умудрялись не попадать под очарование и гений Губанова. Например, Ольга Седакова. О поездке к ней рассказывал