Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Прошла жизнь, и ничего не образовалось».

Почему? Надо разобраться в первую очередь со статьёй Вознесенского, с её публикацией и подковёрной борьбой эстрадника с советским заскорузлым племенем вечных стариков.

Как появились «Муки музы»? Об этом рассказывает Андрей Яхонтов[696]:

«Вознесенский приносит моему соседу по кабинету Владиславу Залещуку статью о молодой поэзии. Статью блестящую, умную, изысканную, из неё я узнаю о многих молодых литераторах, про кого слыхом не слыхивал <…>

Но в кабинетах заместителей главного редактора происходит яростное цензурирование статьи, её обкарнывание и правка. Просят снять имена неблагонадёжных молодых, от которых неясно, чего ожидать, которые могут выкинуть непредсказуемый фортель. (Название статьи в этом смысле символично – “Муки музы”.) Вознесенский борется. Выкручивание ему рук длится до той поры, пока не приходит известие: в недрах ЦК КПСС готовится постановление о работе с творческой молодёжью. Тут давление на автора резко и существенно ослабевает».

Статья-то вышла, да публикаций и признания Губанова не последовало. Евтушенко и Вознесенский, пытавшиеся время от времени помогать, были бессильны.

Сказалось, наверное, и то, что в этом же году Кублановский выступил с открытым письмом «Ко всем нам». В нём он пытался разобраться с положением Солженицына в советской культуре, в гонениях на него и высылке из СССР. Естественно, как только письмо появилась на Западе, поэт стал сторожем при Елоховском соборе.

Годом ранее эмигрировал Вадим Делоне, два года назад – Мамлеев и Лимонов.

Всё это напрямую к Губанову не относилось, но мы же знаем, как осторожны кабинетные гэбисты и как основательно они прорабатывают горизонтальные связи своих «подопечных»…

И пошли с новой силой – возлияния. И уже было неважно, одному ли, в компании, да даже в какой компании – неважно.

Николай Климонтович запомнил такой эпизод[697]:

«…я позвонил Лёне, и мы с Женей Харитоновым тут же получили приглашение приехать. Мы застали его относительно трезвым, но в состоянии самом жалком. Был будний день, все родные – на работе, и Лёня провёл нас в свою комнату, оставив открытой дверь, – обычно он её плотно прикрывал, что не мешало его мамаше то и дело соваться к нему, проверяя, не пьёт ли. Это были весьма неприятные сцены, поскольку Лёня по-мальчишечьи визжал на неё и чуть не плакал от досады и стыда перед приятелями. <…> я предложил пройтись по воздуху, благо был май, теплынь и благодать. Лёня отозвался с поспешностью. Женя же, едва мы оказались на улице, решил откланяться. Естественно, мы должны были уехать вместе. Лёня взглянул на меня с совершенным отчаянием. И наконец, обращаясь к обоим, с трудом молвил:

– А три рубля у вас будет?

Я дал ему три рубля. Схватив бумажку, Лёня, уже отбросив всякие политесы, второпях кивнул нам и стал удаляться скомканной торопливой походкой, даже не подав на прощание руки.

Он шёл прямо по направлению к магазину и вдруг замахал, затрепетал, увидев кого-то и кого-то приветствуя. И нам было видно, как от стены магазина отделилась и выросла такая же помятая фигурка – человек до того, видно, сидел на корточках – и тоже радостно подалась Лёне навстречу…»

Надежды рушились. Оставалось по мере сил творить и доживать до назначенного срока.

Офелии

Помните, у Сергея Есенина в «Прощании с Мариенгофом» появились знаменательные строчки, многое объясняющие в его жизненном распаде: «Мне страшно, – ведь душа проходит, / Как молодость и как любовь»?

Нечто похожее ощущается и при чтении стихов Губанова.

Семейная жизнь не удалась. Сын, на которого возлагались надежды, душу не греет. На фоне новой привязанности появляется целая кавалькада непонятных женщин. Об этом Губанов писал с присущим ему (игровым) пафосом[698]:

И Венеция, и Вена,

и две шлюхи из Милана,

позабудут стиль Верлена

и полюбят стиль Губанова.

Алейников вспоминал:

«Губанова любили женщины – неистово, пылко, самоотверженно. Его романы возникали стремительно и вдруг прерывались, чтобы уступить место новым. Нежность же к Лёнечке, как все его называли, в покинутых женских сердцах не угасала».

Николай Климонтович добавлял деталей[699]:

«К моменту же нашего знакомства о его прежних триумфах – и поэтических, и донжуанских – я уж был очень наслышан. И о том, как его принимал на даче опальный Хрущёв, и как за ним бегали иностранные корреспонденты, и как он спал с самыми блестящими дамами Москвы <…> Он являлся ко мне с какими-то истерическими девицами, которых неизменно представлял “жёнами” – на распутинский, так сказать, манер. Помнится, одна из них пыталась повеситься в родительской ванной, причём дело происходило днём. Моя перепуганная мать влетела в комнату и принялась увещевать Лёню в том смысле, что надо “успокоить девушку”. На что Лёня философически заметил, что, мол, она всякий день то режет вены, то вешается, и ему весьма интересно, когда она для разнообразия, скажем, утопится».

Сам Губанов говорил, что в последнее время общается только с женщинами. Близких друзей нет. И, конечно, всё фиксировал в своих нетленках. Приведём лишь парочку – самых ярких.

Первая нетленка – «Шалая песенка»[700]:

Непогасимая лампада

моей пивной,

я скоро буду править Адом

любви одной.

Иконостас своих страданий

я вам продам,

ах, житие моё скандально —

месье, мадам!

Я удалюсь к невинной роще

своих подруг,

ах, надо жить светлей и проще,

как акведук…

В тени измученного сада

лежу в крови.

Но ты, звезда моя, не падай,

гори, гори!

На фоне всего этого случаются то подпольные вечера в Театре на Малой Бронной, где Губанов трудится пожарным, то срывы. Лев Алабин, друг и коллега, опубликовал один из выговоров, который получил поэт в сентябре 1975 года:

«ПРИКАЗ № 115

ПО МОСКОВСКОМУ ДРАМАТИЧЕСКОМУ ТЕАТРУ г. Москва 29 СЕНТЯБРЯ 1975 г.

17 сентября в 4 часа утра пожарный театра тов. Губанов Л. Г. явился в театр к служебному входу в нетрезвом состоянии. Входная дверь была заперта. Губанов Л. Г.

несколько раз ударил ногой по дверной раме, отчего нижнее стекло, вставленное в дверь, разбилось. Губанов Л. Г. проник через битое стекло внутрь помещения.

На звук разбитого стекла к служебному входу подошли два милиционера, и он был ими доставлен в 83 отделение милиции.

Дежуривший в эту ночь пожарный тов. Алабин вместо того, чтобы находиться на месте дежурного у