Этюды об Эйзенштейне и Пушкине - Наум Ихильевич Клейман

строка:

Он пренья Англий[ского] клуба. Следующий вариант развивает тему «парламента в Москве»:

(6) В палатах Англий[ского] клуба(7) пренья слышит он —молча погружен(9) Он видит Кремль —

Тут обозначены необходимые поэту контрасты: пренья – молча, слышит – видит, Клуб – Кремль. Но нет еще пятого стиха, не заполнены седьмая и восьмая строки.

Вначале заполняется восьмой стих:

В раздумье.

Затем Пушкин пробует предельно сблизить две противоположности – столкнуть их в одном седьмом стихе:

Безмолвно пренья слышит он.

Безмолвно отменяет в восьмом молча, а В раздумье заменяется на думу – появляется стих:

Безмолвно в думу погружен.

Однако правка седьмой строки продолжается. Вместо Безмолвно Пушкин вписывает Чатамов. Он будто опасается, что слов В палатах, Английского и пренья недостаточно для «парламентских» ассоциаций, и подкрепляет их упоминанием знаменитого политического деятеля Уильяма Питта, графа Чэттемского.

Новый вариант – За вистом пренья – снижает политический подтекст стиха и придает иронической – картежный – штрих картине московских «занятий». Но и ему не суждено закрепиться – Пушкин находит удовлетворяющее его сочетание слов:

О каше пренья слышит он.

Комический эффект создается не только ничтожностью предмета препирательств. Ухо улавливает тут игру слов, и мы почти бессознательно воспринимаем каламбур, рождаемый соседством «каши» и «прений», – ср. приводимые в словаре Даля народные выражения о пище: «Кипит, преет, к обеду спеет»; «Каша допрела, хорошо упрела – дошла, поспела, уварилась…»[346]

Правда, в пушкинские времена орфография четко различала «преть» через «е» (опровергать, оспаривать) и «прьть» через «ять» (сильно потеть, гнить, преть от сырости, от тепла). Не возник ли каламбур вследствие нового правописания, превратившего бывшие омофоны в омонимы?

Судя по рукописи, поэт сознательно и целенаправленно обыгрывал созвучие прений и пргънья, более того – выстраивал целую систему многосмысленно звучащих слов и словосочетаний.

В связи с «кашей» (скорее всего, после ее появления в стихе 7, а может быть, и непосредственно перед этим) на горизонтали пятого, пока отсутствующего стиха появляется слово проба. Это находка для всей строфы. Пушкин зачеркивает Клуба и надписывает Клоба.

Макароническое смешение английского с французско-старомосковским, конечно, создает комическую рифму, высмеивающую «парламент на Тверской». Но это еще и сигнал о произведении, которое мерцает на «литературном фоне» строфы, – прямая отсылка к комедии «Горе от ума» Грибоедова:

Ну что ваш батюшка? Все Английского клобаСтаринный, верный член до гроба?

Попутно заметим, что эти стихи – непосредственное продолжение диалога Чацкого с Софьей (акт 1, явление 7), откуда Пушкин заимствовал стихи для эпиграфа предыдущей, седьмой главы (имевшей в девятиглавом плане романа название «Москва»):

Гоненье на Москву! Что значит видеть свет!Где ж лучше? Где нас нет.

В «московской строфе» слово «проба» в соотношении с «клобом» таит в себе сразу три смысла. В значении репетиции, приуготовления оно намекает на московское фрондерство, на претензии соучаствовать в управлении государством. И Пушкин вписывает полустих:

заседаний пробу

Винительный падеж предполагает, видимо, что восстанавливается первоначальное «Он слышит». Затем возвращается именительный падеж, а с ним – мотив отношения к преньям (вспомним, что из-за каши выпало безмолвно):

Терпенью проба!

Тут проба воспринимается как испытание. Пушкин вписывает эпитет сладостная – сталкивает его по смыслу с терпеньем и подчеркивает в пробе гастрономический смысл отведывания, что комично оттеняет смысл испытания (впрочем, и приуготовления). Мобилизация двух значений пробы делает весь стих двусмысленным. Благодаря слову сладостная второе четверостишие также подхватывает тему первого катрена, который на данной стадии звучит так:

(1) Москва Онегина встречает(2) Своей роскошной суетой —(3) Старинной кухней угощает(4) Стерляжьей подчует ухой.

Выстраивается четкая, с историческими поворотами, гастрономическая линия: старинная кухня – стерляжья уха – сладостная проба – о каше пренья.

Пушкин уже на этом этапе пробовал заменить третий стих на «Своими девами прельщает», но вернул пунктиром первоначальную версию: видно, старинная кухня должна была привнести позитивный обертон в уху и кашу.

Протягивая линию к каше, поэт не забывал и о преньях – о скрытом тут каламбуре. В черновике среди отвергнутых вариантов пятого стиха («Терпенью сладостная проба!» тоже было зачеркнуто) есть и такой:

Горячих заседаний проба.

Дальнодействие нового эпитета на омофон пренья несомненно.

Едва ли не каждое слово второго четверостишия использовано каламбурно. Палаты рядом с Англий ского неминуемо воспринимаются как «парламенты, выборные собрания, законодательные соборы в других землях» (Даль), и пренья (дискуссии) в следующем стихе поддерживают этот смысл. Но на фоне старинной Москвы сочетание «в палатах… клоба» неизбежно понимаются как «в великолепных и просторных покоях», «парадных комнатах» («красны боярские палаты»!). Оба значения слова Пушкин обыгрывал и в своем «Рославлеве»: «Гостиные превратились в палаты прений».

«Боярский слой» пронизывает все три четверостишия строфы в ее раннем варианте. Намеченный старинной кухней в первом катрене, поддержанный палатами во втором, он развивается историческим материалом третьего катрена (с Годуновым, Дмитрием и Самозванцем). В финальном двустишии строфы Автор возвращает Героя из мысленного странствия по «смутному» прошлому в современность и как будто мирно завершает тему:

(13) Он ходит меж ноч[ных?] огн[ей?](14) В садах московски богачей.

Однако среди набросков к этим стихам есть черт[оги?] (на полях рукописи) и вольных (?) богачей.

При перебелке строфы, когда «исторический» вариант уже сменился сплошь современным материалом, Пушкин вдруг останавливается на девятой строке и намечает новое развитие прений в палатах:

Он слышит на больших обедахРассказы отставных бояр.

Рядом записан еще более острый стих: «И ропот отставных бояр». Прямое указание на «боярство» постигает в беловике та же судьба, что и упоминание «парламента» в черновике: важный для Пушкина мотив не устраняется, а преображается, насыщая другие слова и стихи дополнительными значениями и семантическими обертонами.

Московскую «суету», встречающую Онегина, поначалу сопровождал эпитет роскошной, подготавливая упоминание о богатых обедах и дворцах.

Затем суета становится восточной: антитеза Английскому клубу.

Но останавливается поэт на парадоксальном определении: спесивой суетой! Ему, конечно, необходим эффект комичного конфликта двух несовместимых состояний – спеси и суеты. Но к нему добавляется и смысл самой «боярской спеси», устойчиво связанной в представлениях читателя с допетровской Москвой.

Вспомним теперь, что в «Родословной моего героя» обращенный к читателю стих «Вас спесь дворянская не гложет» находится в строфе, которая начинается строками:

Когда от думы величавойПриял Романов свой венец.

Можно предположить, что и в «московской строфе» на слове дума лежит отсвет той же «боярской темы». Это слово, мы помним, появилось как синоним раздумья Героя о смутном прошлом. В окончательном варианте, после перемены материала и после перемонтажа строк 7–8, дума связалась с палатой и преньями. И весь стих «Безмолвно в думу погружен» обрел двойное ироническое чтение. Ибо если «Английский клоб» есть пародийная проба парламента, то в палате пренья суть отголосок пресловутых «думских препирательств».

Не забудем, что в онегинскую эпоху слово дума зазвучало не только ретроспективно: «Русская Правда» Пестеля предлагала заменить кабинет министров на «правительствующую Думу»…

Наконец, примем во внимание, что Пушкин, несомненно, обыгрывает еще одно значение думы: рылеевское. Мы