Этюды об Эйзенштейне и Пушкине - Наум Ихильевич Клейман

уже отмечали, что в ранний вариант строфы прямо включались реминисценции сюжета и лексики думы Рылеева «Борис Годунов». В окончательной версии «московской» строфы проступил характерный для всего цикла «Дум» Рылеева лейтмотив – «глубокое погружение в думу» героя.

Рукопись романа хранит и непосредственное свидетельство того, что рылеевские «Думы» входят в его литературный фон. На обороте листа, где впервые записан новый, «современный» вариант стихов 9-14 «московской строфы», Пушкин нарисовал характерный профиль (но с бакенбардами!) казненного поэта-декабриста.

Изменение замысла и текста строфы

Установлено, что Пушкин вернулся к московскому этапу странствий Онегина после сочинения еще пяти строф бывшей восьмой главы. Между сочинением северокавказской панорамы «общества на водах» и записью «внутреннего монолога» тоскующего Онегина поэту представилась сплошь современная картина пребывания Героя в Москве – без его исторических воспоминаний. Предварительный результат экспромта выглядел так:

(9) Замечен он – об нем толкует(10) Велеречивая Молва(11) Им занимается Москва(12) Его [Масоном] именует(13) Сплетает про него стихи(14) И производит в жен[ихи].

Тут радикально изменены и материал строфы, и авторский подход к повествованию: Онегин стал из субъекта наблюдения («Он слышит…», «Он видит…») объектом «толков» и «занятий» Москвы. Подхватывается мотив, заданный в начале главы «Странствие» четвертой строфой: «Предметом став суждений шумных…» Там различные именования Онегина исходят от «людей благоразумных» – до читателя доносится эхо эпизодов из жизни Героя, оставленных за рамками романа.

В то же время это отголоски интерпретаций героя, которые появились в журналах и салонах после выхода в свет семи напечатанных глав. Так в нынешней восьмой главе на «литературном фоне» сюжета возникает сам роман «Евгений Онегин» и современная ему критика.

В «московской строфе» подобное «чужое восприятие» олицетворено Молвой, которая срифмована с Москвой как неотъемлемая часть ее уклада. Возможно, тут вновь появляется аллюзия на комедию Грибоедова: ведь именно Молва – по-латыни Fama – легла, скорее всего, в основу фамилии московского барина Фамусова[347].

Эпитет Молвы – велеречивая – был уже в пушкинское время чуть архаичным синонимом «шумной, громкой, многословной» (Даль). В окончательном тексте Пушкин сделает Молву разноречивой. Благодаря этому толки Москвы начинают восприниматься как прямое продолжение прений в клубе – как своего рода «нижняя палата парламента». Видимо, вслед за этой правкой бывшее «В палатах Английского клоба» переведено в единственное число: «В палате…» Дополнительный комический эффект возникает оттого, что предмет споров в «верхней палате» (каша) – в «нижней» замещается самим Онегиным.

Три последних стиха строфы как раз и представляют читателю три разноречивых суждения Москвы о Евгении.

При беглом чтении – на фоне «бытовом» – нас привычно смешит сопряжение шпиона, героя стихов и жениха.

Но Пушкин и тут не ограничился однозначностью.

При обработке «экспромта» он оставил без правки только стих 14. В строке 13 глагол сплетает поэт заменил на слогает, жертвуя и обертоном «сплетни», и колкостью в адрес присяжных московских стихоплетов. Еще более позитивное звучание стиха достигается, когда зачеркивается про него (самый ранний вариант – на него: как при доносе!) ради важного для автора и для героя слова в честь его.

Со словом честь резко контрастирует двенадцатый стих в его окончательной редакции: Его шпионом именует. Такое именование, однако, заслуживает того, чтобы на нем особо задержаться.

В черновике Пушкин последовательно примерил к стиху и вычеркнул: а) повесой; б) шпионом; в) масоном. В самый поздний текст строфы попал шпион.

Не исключено, что слово, втиснутое между многократно правленными строками, начато им и в раннем, и в позднем автографе прописной буквой: Шпионом.

Если это действительно так, то появляется серьезное основание пересмотреть комментарий к этому стиху и ко всей строфе.

Принято считать, что Пушкин передал Онегину пущенную «друзьями» поэта клевету о нем как о «шпионе для правительства». Комментаторы не объясняют смысла переадресации этой клеветы Онегину. Можно предположить, что целью было показать абсурдность этой сплетни. Но и в этом случае не исключено, что Пушкин использовал двойное понимание смысла стиха.

Весьма вероятно, что Молва присуждает Онегину ставшее едва ли не нарицательным прозвище популярного в те годы литературного героя.

Роман Фенимора Купера «Шпион», изданный в 1821 году и немедленно завоевавший мировую славу, уже в 1825-м вышел на русском языке – с громким резонансом в прессе и всеобщим успехом у публики (в том числе среди будущих декабристов)[348]. Пушкин вряд ли прошел мимо произведения романиста, именованного «американским соперником Вальтера Скотта». В 1829 году, когда создавалось «Странствие», он хорошо знал вышедшие после «Шпиона» творения Купера и даже будто пародировал его описания (о чем публично заявил на страницах «Литературной газеты» – в отрывке «Военная Грузинская дорога»).

Намек на «Шпиона» в «Онегине» может быть тоже отчасти пародийным – настолько, насколько пародиен проснувшийся в Евгении Патриот. Ибо герой куперовского романа Гарви Бёрч (смело действовавший в тылу англичан до победы бывшей колонии над Британской империей) стал символом искреннего и самоотверженного патриотизма. Его бескорыстие, прикрытое маской эгоизма, Купер противопоставил меркантильности, поработившей североамериканскую республику после завоевания ею независимости.

В любом случае имеет смысл подумать, не проходит ли смысл и моральная тенденция романа Фенимора Купера контрапунктом к важной тематической линии в странствии Онегина.

Если у Гарви Бёрча холодная расчетливость – лишь прикрытие горячей преданности делу освобождения страны, то Евгений, не найдя в реальности Святую Русь, окончательно «хладеет душой». Через намек на героя Купера поэт мог ввести в роман тему противостояния «идеального» патриотизма Онегина и деятельного патриотизма Бёрча.

Но и тут не все однозначно. Онегин не только противоположен Бёрчу. И его разочаровывает, наряду с далеко не идиллическим прошлым, еще и меркантильный дух «века-торгаша», сопровождающий Героя на протяжении всего странствия – начиная с валдайских «привязчивых крестьянок», через апофеоз торжища на Макарьевской ярмарке, до жалкой и тщетной корысти, прорвавшейся на штыках к «волшебным ручьям» Кавказа…

Пушкин явно намечал эту тему в «московской строфе» еще на стадии первых набросков. Рядом с зачеркнутыми словами-мотивами Гулянья и виды не вымараны слова-топонимы: Ряды, Кузнецкий мост, Тв[ерской] бульвар – символы бойкой предприимчивости, моды и праздного потребительства.

Вполне вероятно, что поэт хотел вести две противоположные темы одновременно: Молва героизирует Евгения как фрондера (в черновиках – Масона), а в нем самом нарастает раздражение консерватизмом «боярской» Москвы и современным духом наживы.

Косвенным подтверждением этой тенденции можно счесть правку следующей, «нижегородской» строфы. Вплоть до первого слоя беловика она открывалась стихами:

Тоска, тоска! Он дале хочетОн скачет в Нижний.

Лишь после того, как окончательно сформировалась «московская строфа», Пушкин зачеркнул в беловике два полустиха и записал:

Тоска, тоска! Он в Нижний хочетВ отчизну Минина —

Стремление Онегина почтить купца, ставшего российским символом бескорыстного патриотизма, кажется, подтверждает, что у всеведущей московской Молвы действительно были серьезные основания именовать заезжего петербургского Патриота – Шпионом, предполагая в нем Честь!

Столь же амбивалентен смысл производства Онегина