Хроника моей жизни - Савва (Тихомиров)

нему, как воссоединенному епископу, со стороны обер-прокурора графа Протасова и тесною дружбою с ближайшим орудием Протасова, директором его канцелярии К. С. Сербиновичем, воспитанником тех же иезуитских школ[226]. «40 лет мы знакомы, – писал Сербинович преосвященному Василию от 28-го июля 1858 года, – могу сказать, что из них вот уже 20 лет служу и вам как могу верою и правдою; с тем и глаза закрыть желаю». Но услуги со стороны Сербиновича по Синоду для преосвященного Лужинского прекратились гораздо прежде, чем он успел закрыть свои глаза. Глаза его закрылись в феврале 1874 года, а из Синода он ушел в конце 1858-го или в начале 1859-го. Вместе с удалением Сербиновича угрожало удаление от епархии и его клиенту.

Особенного внимания заслуживают поездки преосвященного Василия по епархии с целию обозрения церквей. Обозрение церквей в прежние годы, до польского восстания, служило для его высокопреосвященства, кажется, только прикрытием его главной цели – посещения знатных польских панов; и где, в каком уезде больше было этих гостеприимных панов, туда чаще и направлял он свой путь. А где не было польских помещиков, туда он или вовсе не показывал своих архипастырских очей, или показывал очень редко. Так, например, в Велижском уезде, где народонаселение исключительно православное и где польских помещиков вовсе почти нет, преосвященный Василий с 1847 года ни разу не был. Поездки преосвященного по епархии для бедных приходских священников служили тяжким испытанием. Многие их польских панов, принимая у себя со всевозможною роскошью православного архипастыря или, как они обыкновенно выражались, отца Василия Лужинского, пользовались этим случаем приносить ему на своих приходских православных священников всякого рода жалобы, и правосудный архипастырь, не отлагая надолго удовлетворение этих справедливых или несправедливых жалоб, тут же на месте производил суд и расправу. Нередко случалось, что обвиняемый священник, участвуя со своим архипастырем в роскошной трапезе помещика, внезапно удаляем был от трапезы и тут же, ввиду пиршествующих гостей, должен был становиться в углу, как провинившийся школьник, на колена. Иногда нелицеприятный архипастырь, пребывая по целым неделям в одном и том же поместье, упражнялся в перемещении священников и причетников с одного места на другое, часто весьма отдаленное. Так, в одну поездку он переместил, как сообщено мне высокопреосвященным митрополитом Исидором, 80 священников и 75 причетников. И к этому порядку или, лучше, беспорядку вещей полоцкое духовенство до того привыкло, что перемещаемые священнослужители и причетники, прибыв на новое место службы, не спешили приводить в порядок свои домашние вещи в ожидании нового перемещения.

Итак, судя по изложенным мною свойствам, качествам и действиям моего досточтимого предшественника, пример его был для меня неудобоподражаем. Оставалось посему идти своим собственным, самостоятельным путем. И я, призвав на помощь себе Бога, пошел…

Первым делом моим по водворении в Витебске было обозрение градских церквей. В 1866 году в Витебске было, кроме двух соборов – кафедрального Николаевского и градского Успенского, – 9 приходских церквей и 2 церкви единоверческих. Так как все эти храмы, за исключением единоверческих церквей, были обращены в разное время в православные церкви из униатских церквей, а некоторые даже из латинских костелов, то они остались по наружному виду своему с характером, чуждым православным храмам. Впрочем, надобно отдать справедливость первоначальным создателям этих храмов в том, что все эти храмы, построенные из каменных материалов, отличаются прочностию, а некоторые даже архитектурным изяществом.

Но прежде чем я успел окончить осмотр градских церквей, я должен был вступить в ежедневные сношения с главным орудием моего административного действования во вверенной мне епархии, т. е. Духовною Консисториею.

После близкого знакомства с ходом дел в московской консистории я печально поражен был неустройством делопроизводства в консистории Полоцкой. В постановлениях консисторских большею частию встречал я отсутствие не только логических и юридическо-канонических оснований, но и грамматического смысла. При вступлении моем в управление епархиею мне представлен был секретарем рапорт, в котором значилось нерешенных дел по консистории 414. Судя по малочисленности приходов Полоцкой епархии, для меня эта цифра показалась слишком значительною, но впоследствии я удостоверился, что эта цифра была вымышленная; в действительности нерешенных дел к моему приезду в Витебске было гораздо больше.

К исправлению столь явных по консистории беспорядков и к приведению в лучшее положение консисторских дел я принимал разные меры: делал и личные внушения и наставления как членам присутствия, так в особенности секретарю; покупал руководственные книги и давал в руки членов консистории; не раз выписывал из московской консистории решенные дела разного содержания и предлагал их членам консистории для образца; просил сам, наконец, у опытных людей советов и наставлений, как мне лучше устроить и настроить мой консисторский поврежденный механизм.

Епископ Полоцкий и Витебский

1868 год

Начало нового, 1868 года ознаменовано было для меня тем, что я начал с этого времени употреблять очки. От ежедневных занятий, с раннего утра и до поздней ночи, чтением книг и разного рода бумаг, а также писанием резолюций, писем и прочее зрение мое к концу минувшего года стало значительно ослабевать, и между тем к помощи стекол прибегать еще не хотелось. Но живший в Витебске и ко мне расположенный помощник попечителя Виленского учебного округа, действительный статский советник А.К. Серно-Соловьевич на основании собственного опыта настойчиво убеждал меня немедленно начать употребление очков, если я не желаю вовсе ослабить свое зрение. Вняв этому доброму совету, я призвал к себе Витебского окулиста Цвигмана и заставил его подобрать мне по глазам стекла. Подходящими, как нельзя лучше, оказались стекла № 20 concave (вогнутые). Когда я в первый раз надел себе на нос очки с такими стеклами, то я как будто бы совершенно прозрел и в первое время не знал устали в чтении и письме.

Письменные сношения в наступившем году особенно часты были с известным неутомимым деятелем на пользу церквей Западного края московским потомственным дворянином, И.И. Четвериковым, который не только продолжал доставлять в Витебск собранные мною в Москве и оставленные там для исправления утварные и ризничные вещи, но и исполнял новые мои просьбы и разного рода поручения.

1-го января Иван Иванович извещал меня, что он надеется скоро послать мне колокол в 30 пудов взамен разбитого. От 6-го числа писал: «Отец благочинный Платон Иванович Капустин доставил ящик с сосудами, который послан Вам с пассажирским поездом. Послано еще пять мест». При этом уведомлял, что цена колоколам в Москве по 15 рублей 50 копеек за пуд, а старая колокольная медь, если променять ее на новый колокол, принята будет