Жизнь в эпоху перемен. Книга вторая - Станислав Владимирович Далецкий

Дверь квартиры по указанному адресу открыла незнакомая женщина, которая сообщила, что ничего не знает ни о каком Станиславе Домове, а проживает она с семьёй в этой квартире с 23-го года, и здесь живут ещё три семьи, занимая по комнате.

Соседи из ближних квартир тоже ничего не слышали о Станиславе, только одна древняя старушка, занимавшая комнату в соседней квартире, где проживала до революции вместе с мужем, занимая всю квартиру, припомнила Станислава, но о судьбе его, жены и двоих детей тоже ничего не знала, поскольку выезжала из Москвы в смутные годы, а когда вернулась, то соседей уже и след простыл, и ей приходится ютится в комнатке в собственной же квартире, отдав остальные комнаты новым поселенцам из рабочих – так распорядилась Советская власть.

Ивану Петровичу мучительно захотелось посетить могилу отца, понимая, что если он не сделает этого сейчас, то вряд ли когда сможет сделать это в будущем. Жена Аня поддержала такое намерение мужа, и уже следующим утром Иван Петрович выехал поездом в родное село.

Вечером второго дня с отъезда, Иван Петрович соскочил с повозки, что доставила его в родное село. Во дворе усадьбы его встретила старая женщина, в которой он с трудом узнал Фросю – верную подругу жизни Петра Фроловича, с которой он прожил более сорока лет, пока не переселился на сельский погост.

– А, Ванечка, приехал, – сказала женщина, расплакалась и добавила, – Пётр-то Фролович, всё ждал и ждал сыночка младшего, но не дождался и умер, тихо, во сне. Я утром заглянула в его комнату, а он уже холодный лежит – видно ночью и помер. Хворал, конечно, по старости, но не шибко, и чтобы умереть, даже и в мыслях моих не было.

Одни мы, Ванечка, остались на белом свете: осиротели без Петра Фроловича. Ты ещё не знаешь, но сестра-то твоя, Лидия, через неделю после отца тоже померла, как и мать твоя, от чахотки. Выходит, что ты, Ваня, остался теперь старшим в роду Домовых: я же не в счет твоих родичей.

Как, однако, быстро жизнь прошла, будто вчера ты бегал по двору мальчонкой, я хлопотала у летней плиты, а Пётр Фролович читал газету на веранде, и вот жизнь наша утекла словно песок сквозь пальцы.

– Ладно, что это я гостя расстраиваю бабьими слезами и воспоминаниями, – встрепенулась Фрося, – ты с дороги, небось, проголодался. Иди, раздевайся, будем ужинать, а завтра пойдем навестить Петра Фроловича, мамашу твою и сестру Лидию, царство им небесное, – закончила женщина, вытерла старушечьи слезы и принялась хлопотать у самовара для вечернего чаепития, ибо угостить гостя с дороги у неё было нечем по бедности: что было припасов, пошли на поминки, и старая женщина осталась без припасов, продуктов и без средств существования, и не представляла себе, как она будет жить дальше без Петра Фроловича.

До этого они жили по-стариковски скромно на те средства, что присылал Иван Петрович, посильную помощь оказывала Лидия, и с огорода, а теперь остался лишь огород, обещавший хороший урожай картошки и овощей.

Иван Петрович прихватил из районного городка хлеба и сала, что купил на базаре – тем они и поужинали, запивая пустым чаем.

– Плохо совсем стало с провиантом, как говорил Пётр Фролович, – пожаловалась Фрося. – Сахару нет уже который год, поэтому варенья не варю, а ягоды сушу, потом размачиваю и получается сладкая жижица, нам, старикам, в утешение. Дров не успели запасти на зиму, может племянницы мои из села помогут старухе запастись дровами.

– Ничего, Фрося, я дам денег, а за деньги тебе и чужие мужики дров подвезут, сколько надо. И провиантом, тоже за деньги, запасёшься, зиму перезимуешь, а дальше видно будет. Я перед отъездом сюда одну вещицу хорошо продал иностранцу, так что и моей семье хватит денег до весны и тебе подмогу немного. Не брошу в беде подругу отца, – заверил Иван Петрович женщину и пошёл спать, устав с дороги.

На следующий день он с утра пошёл с Фросей навестить отца в его последнем пристанище. День выдался тихим, тёплым и солнечным, каким бывают последние дни лета. Обойдя церковь, которая оказалась наглухо закрытой по приказу властей, они прошли на погост и остановились у двух холмиков свежей земли, рядом с заросшей бурьяном могилой матери.

– Вот здесь и упокоился наш Пётр Фролович, рядом с вашей матушкой, слева от неё, как и просил. А рядом с ними и сестра ваша, Лидия, обрела покой, – пояснила Фрося, указывая на свежие могильные холмики, с новыми крестами без подписей, чему постоянно удивлялся Иван Петрович при каждом своём посещении этого сельского кладбища.

Постояв и помолчав несколько минут, Иван Петрович достал химический карандаш, что прихватил в дорогу, сорвал лист лопуха, плюнул в него и, смачивая карандаш в слюне, начал выводить надпись на отцовском кресте «Домов Пётр Фролович» и годы жизни: 1842-1933. Потом он подошел к могиле сестры и обозначил её присутствие на этом погосте, затем вырвал бурьян на могиле матери и вывел надпись на её кресте. Закончив дело, он удовлетворённо сказал:

– Ну вот, теперь известно, кто и где здесь лежит. Может когда мои дети навестят эти места и поклонятся могилам бабушки и деда, который ещё прошлым летом играл с ними на веранде в шашки, а младшего Ромочку качал на руках. А без подписей попробуй отыскать на погосте эти могилы. Вон как кладбище разрослось здесь за минувшие годы: на селе людей прибавилось, вот и здесь тоже.

Мне отец говорил, что надписи на крестах мол ни к чему: и так известно, кто и где лежит, но это верно лишь для живущих здесь, а уже мои дети ни за что не отыщут эти могилки, поскольку никогда здесь не были. Когда вырастут и захотят навестить эти места, я и подскажу им, как отыскать дедов по этим надписям. Жаль отец ничего не сказал мне о соседних крестах: кто и когда там захоронен из наших прадедов, а я не расспрашивал об этом. Всё недосуг было, а теперь и сказать некому.

Пока он занимался надписями, Фрося присела рядом с могилой Петра Фроловича и, закрыв глаза, медленно раскачиваясь, что-то