Давид Боровский - Александр Аркадьевич Горбунов

Любимов называл Эфроса человеком «другой эстетики, других взглядов». Юрий Петрович не скрывал, что его огорчил «Вишневый сад», поставленный приглашенным им Эфросом на «Таганке». Причина огорчения: Любимов считал, что «другая манера и другая эстетика» сознательно разрушала все, что «я старательно создавал долгие годы». И отношения двух мастеров тот «Вишневый сад» не разрушил даже, а взорвал. И причина – ревность Любимова к успеху Эфроса, зависть к этому успеху («сделанному» на его же территории). Любимов всегда ревновал к эфросовскому «хорошо».

Эфрос напишет потом: «Демидова – Раневская и Высоцкий – Лопахин – это теоретически уже хорошо. А еще пригласить оформить спектакль не Боровского, чья эстетика насквозь “таганковская”, а Левенталя, да-да, оперного Левенталя, пускай он придумает что-то именно на Таганке».

Таганковский спектакль был первой постановкой «Вишневого сада» Левенталем. Потом он оформлял этот спектакль множество раз. Его мама на телефонный вопрос «Где Валерий?» отвечала: «Поехал вырубать вишневый сад».

«Эфрос, – рассказывал Боровский, – показывает Любимову макет Левенталя “Вишневый сад” для таганковской сцены. Макет красив. Эфрос увлеченно поясняет. Смотрю, Любимов набычился, но вполне корректен… Проходит два, три дня. Прогуливаемся с Анатолием Васильевичем у служебного входа по Таганскому тупику.

– Что это с Юрой? – спрашивает Анатолий Васильевич.

Я пробую как-то, как мне кажется, объяснить.

– Уж очень-то вы с Валерием “упаковали” сцену. Совсем закрыли “родовые признаки” “Таганки”. Вот Юрий Петрович и дуется.

А Эфрос тут же: “Это я, чтобы не разглядеть вашу сцену… Специально просил Левенталя”.

Мне казалось, что Эфрос не вполне был прав. И я как-то старался убедить его, что можно бы и принять во внимание устав нашего “монастыря”…»

Боровский говорил Эфросу, что сцена «Таганки» – полноправная участница игры. Ее гримируют, но не прячут от зрителя.

Поставленный в Театре на Таганке «Вишневый сад» Эфрос называл спектаклем «спорным» и пояснял выбранное им определение: «Спорность его хотя бы в том, что Чехов ставится в коллективе абсолютно “не чеховском”. Тут люди прозаичны до дерзости. Их главное оружие – насмешка. А если они играют драму, то делают это скорее жанрово. А Чехов в пьесах своих утончен, изящен. Ставить Чехова на “Таганке” – значит, как бы заведомо идти на провал».

Давид делал почти все пьесы Чехова (и по несколько раз). Но только не на «Таганке»: Любимов Чехова не жаловал, в отличие, скажем, от Мейерхольда, который, как говорил Немирович-Данченко, «был пропитан Чеховым, чувствовал Чехова лучше других, ибо был по-настоящему интеллигентен».

Ежедневное пребывание Эфроса в театре, когда актеры с восторгом пересказывали детали работы с ним, превратилось для Любимова в испытание. Юрий Петрович не ожидал этого. Но – терпеливо (какое-то время) все это переносил. На поверхности, по воспоминаниям тех, кто это наблюдал, отношения между Любимовым и Эфросом сохранялись ровные. Но по-прежнему дружескими их называть уже было нельзя.

«Любимов, – вспоминала Зоя Богуславская, побывавшая с Андреем Вознесенским на премьере «Вишневого сада», – встретился нам в дверях своего кабинета. Публика восторженно аплодировала эфросовскому спектаклю, нескончаемо вызывая Аллу Демидову – Раневскую, Высоцкого – Лопахина. “Юрий Петрович, на банкет вернетесь?” – остановили мы его, думая, что он отлучился ненадолго. “Нет-нет. Я занят. У меня дела!” – закричал он, замахав руками; лицо выражало раздражение, неприязнь ко мне от самого вопроса.

Он бежал из собственного театра, где чествовали его актеров, любивших в этот вечер другого мастера».

Даже 22 года спустя после дебюта Эфроса на «Таганке» Юрий Петрович, частично признав в интервью «Комсомольской правде» 25 сентября 1997 года, что у него была тогда, «может, ревность какая-то», сказал: «Ведь поразительно: “Вишневый сад” – единственный спектакль, который сразу пошел, – утром Эфрос его сдал, вечером он шел. У меня никогда этого не было. Это начальство сделало мне в отместку».

Любимов не хотел тогда, уезжая в Италию, чтобы Анатолий Васильевич ставил на «Таганке» «Вишневый сад», а настаивал на «Утиной охоте» Вампилова, «а он почему-то взял Чехова». «Актеры, – говорил Любимов, – играли средне». Даже блестящую игру Аллы Демидовой Юрий Петрович назвал «не поймешь чего, сплошная невротика».

В 1996 году Наталья Крымова опубликовала в «Московском наблюдателе» несколько писем Анатолия Эфроса. Одно из них, написанное в 1975 году, адресовано Юрию Любимову:

«Здравствуй, Юра, здравствуй,

прогрессивный режиссер!

Вчера пригласили меня в Управление культуры и сказали, что ты приходил туда и требовал, чтобы они (!) сняли мой “Вишневый сад” в твоем театре, потому что я “искажаю русскую классику”. Они были очень довольны твоим приходом и сильно смеялись. Хотели показать мне бумагу, которую ты им по этому поводу написал, но я постарался побыстрее уйти. Уж очень было тошно. На меня за “искажение русской классики” писали и доносы, и всякого рода статьи, но то, что к этому ряду присоединишься еще и ты, это, как говорится, перебор.

Когда ты так странно вел себя на первом показе спектакля, я удивился и ничего не понял. Помнишь, Володя Высоцкий уже вышел на сцену и сказал первые реплики, а ты сидел, отвернувшись, и говорил мне, глядя в зал: это что, твои клакеры? И актеры не понимали, почему ты не смотришь на сцену и совсем не уважаешь ни их, ни меня. После худсовета я сказал Наташе, что ты просто болен и лучше про твое поведение вообще не говорить. Так мы тогда и решили, что ты просто болен.

Что же произошло? Ведь ты буквально заставил меня взяться за эту работу, что-то кричал о предательстве, о том, что тебя первый раз выпустили за границу, а я отказываюсь тебе помочь, то есть заменить тебя на два месяца. А я, между прочим, выпускал в это время “Женитьбу”, и начинать другие репетиции было почти невозможно, тем более в чужом театре. Я сослался на то, что после скандала с “Тремя сестрами” мне не дадут ставить Чехова, а ни к какой другой пьесе я не готов. Ты крикнул: “Посмотрим!” И через сутки где-то наверху получил разрешение на “Вишневый сад”. И очевидно, кого-то убедил, что “искажение русской классики” – это ярлык, который нам совершенно напрасно со злостью наклеивают. Актеры твои работали прекрасно, и ни о каких ярлыках мы в течение двух месяцев, конечно, не думали.

И вот тебе что-то взбрело в голову – ты не принял моего Чехова, а про “искажение классики” стал кричать сам, да еще пошел жаловаться к чиновникам, которых сам же так остроумно всегда высмеиваешь. Как говорится, дожили. Все смешалось в доме Облонских.

То, что ты до этого перевел “Вишневый сад” на утренники для детей, – твое дело… Хотя смешно, согласись, что Высоцкий приезжает из Парижа, чтобы играть Гамлета и Лопахина, а играть должен на утренниках. Кстати, я благодарен ему, Демидовой, Золотухину, что они все-таки тогда, после