Прекрасная Габриэль - Огюст Маке

— Не могу вообразить, — сказал Крильон.

— Я думал о моей матери.

Кавалер вздрогнул и отвечал испуганным взглядом на спокойный и невинный взгляд, устремленный на него молодым человеком.

— О вашей матери… — глухо произнес достойный воин. — Но какая странная мысль, ведь ее нет на свете.

— Именно поэтому-то я и подумал о ней.

— Для того чтобы вам пришла подобная мысль, вы должны были иметь новую причину.

— Я снова прочел ее прощальное письмо. Ах! Счастливый человек мог не понять всего, что было в этом письме, но разбитое сердце тотчас его поняло. Вот почему я ездил в Венецию.

— Не понимаю, — продолжал Крильон, — стало быть, вы имели какие-нибудь сведения, которые связывали с Венецией воспоминания о вашей матери? Мне казалось, что я слышал от вас, что вы ничего не знаете, а в письме, которое вы дали мне прочесть, ничего об этом не говорилось.

— В моем, — отвечал Эсперанс, — но вспомните, что я привез и вам также письмо того же почерка.

— Это правда, ну так что ж?

— Вы держали это письмо в руке в первый день, как я имел честь разговаривать с вами в вашем лагере.

— Может быть; что ж вы заключаете из этого?

— Глаза мои, обратившись нечаянно на это письмо — клянусь вам, нечаянно — прочли эти слова: «Из Венеции, со смертного одра».

Крильон вздрогнул.

— Эти слова я никогда не забывал, потому что они начертаны той же рукой, которая писала ко мне — рукой моей матери!

Крильон молчал.

— Так что, когда мной овладела охота плакать, — продолжал Эсперанс, — я отправился в Венецию и отыскивал глазами тела и души то место, где моя несчастная мать испустила последний вздох. Никто меня не знал. Я не хотел расспрашивать никого. Около этой могилы для меня была священная тайна, но я продолжал искать. Дворцы, церкви, монастыри — все, что безмолвно и мрачно, все, что великолепно и шумно, многолюдную базилику и пустой монастырь, развалины, где вьется плющ, сады, где цветут жасмин и роза — я все осмотрел, все допрашивал в моих горестных излияниях. Я поставил себе законом осмотреть все на площади св. Марка, на Пиацетте, на набережной Эсклавон да Кантиери, в убеждении, что моя мать ходила там, где хожу я. Сколько раз я последний, когда всякий шум затихал, разъезжал в моей гондоле по извилинам лагуны и смотрел на небо, смотрел на дворцы, отражающиеся в воде, смотрел на медного льва, на этот меланхолически смешной предмет, на который смотрела также и моя мать! Сколько раз, проезжая при чудном лунном сиянии по цветистым извилинам соседних островов, говорил я себе, что эти оазисы из пахучего тростника, из гранатовых, алоевых и тамариндовых деревьев — прекрасное место для таинственной могилы; везде, где я видел лампаду перед изображением мадонны, везде, где я видел кипарисы в траве за развалившейся церковью, я говорил себе: «Может быть, эта лампада содержится насчет моей матери; может быть, она покоится под этими большими, мрачными деревьями». И я плакал; я любил мою мать. Так хорошо любить кого-нибудь!

Крильон встал, повернувшись спиной к Эсперансу, и стал ходить по комнате, швыряя ногой, локтем и плечом каждую мебель, которая попадалась ему на дороге.

— Вы смеетесь надо мной, не правда ли? — сказал Эсперанс.

Крильон, не показывая своего лица, не отвечая, пожал три раза плечами и, заглянув в камин, сказал:

— В этой комнате дымно; я просто ослеп.

Он отворил окно. Очевидно, от дыма покраснели веки доброго кавалера. Воздух скоро унес этот дым или воспоминание.

— Я полагаю, вы довольно наплакались, — сказал Крильон, — потому что наконец воротились.

— Я воротился потому, что вы призвали меня.

— Я призвал вас, повинуясь безымянному письму. Но вы ничего мне не говорите об опасностях, которым вы подвергались.

— Я не подвергался никаким опасностям! — вскричал Эсперанс. — И непременно остался бы там, если б две причины не заставили меня ехать.

— Мое письмо, так? А потом?

— А потом причина… самая прозаическая.

— Какая?

— У меня не было больше денег.

Крильон засмеялся.

— Вас, может быть, обокрали?

— Нет, я перестал получать мой доход.

— Как? Этот великолепный доход, которому вы удивлялись каждый месяц…

— Исчез. Вот уже три месяца я не получал ничего. Хотите, чтобы я сказал вам мои мысли?

— Вы напали на второго Спалетту?

— Лучше того. Мое состояние было химерой; старик с седыми волосами умер или отдал мой доход кому-нибудь другому.

— Полноте!

— Разорен в любви, разорен в деньгах, я разорен совсем.

— Вот это прекрасно, — сказал Крильон, дружески потрепав Эсперанса по плечу, — не имея денег, вы будете меньше ветрены, вы останетесь со мной. Но что я говорю? У вас всегда будут деньги, Эсперанс, потому что они у меня есть всегда.

— Милостивый государь…

— Конечно, у меня нет двадцати тысяч экю, как у старика с седыми волосами, но я буду иметь над ним то преимущество, что я сдержу больше, чем обещал. Итак, утешьтесь, ударимте по рукам и берите из моего кошелька.

Говоря эти слова, добрый Крильон отпер свою шкатулку. Эсперанс остановил его.

— Извините, — сказал он, — не сердитесь на меня.

— Зачем мне сердиться? — отвечал кавалер, перебирая свои пистоли.

— Потому что я не приму ваше великодушное предложение, — холодно сказал Эсперанс.

Крильон выпустил пригоршню пистолей и, обернувшись к молодому человеку, сказал, значительно нахмурив брови:

— Вы заходите слишком далеко. Вы обижаете меня отказом.

— Поймите меня. Я не грубиян и не дурак. Конечно, я приму вашу первую пригоршню пистолей…

— Только об этом вас и просят.

— А вторую я не возьму. Жить в лености за счет того, кто платит своею кровью за всякую золотую монету… никогда!

— Это хорошее чувство, но что намерены вы делать? А мне пришла мысль. Вступите в гвардейцы. Через шесть месяцев, я ручаюсь, вы будете прапорщиком.

— Я не люблю войну, а дисциплина меня пугает.

— Я поговорю с Росни; мы достанем вам место при дворе.

— Благодарю, я не хочу служить при дворе.

— Напрасно. Двор прелюбезный. Король взял молодую любовницу, которая очень хорошо управляет веселостями.

Эсперанс покраснел.

— При дворе будут постоянно танцевать и крестить.

— Неужели там так весело?

— Слишком весело. Это не продолжится.

— Почему же, если король так любит свою новую любовницу?