Роман без героя - Александр Дмитриевич Балашов

– Вы мне своими искусственным уродом пса-медалиста заикой сделаете! – холодно бросил Дробязко. – Собираем манатки, ребята, и возвращаемся в отдел.

Сержант Смирнова вопросительно посмотрела на старшего группы.

– Возвращаемся, возвращаемся, – повторил капитан. – Никакого ограбления тут не было. Хозяевам показалось…

И он лукаво подмигнул Волохову-старшему.

– Ведь так, профессор?

– Так точно, – неожиданно для самого себя ответил Игорь Васильевич. – Показалось сыну моему.

– Пусть крестится, когда кажется, – буркнул на прощание капитан, и вся группа под жалкое повизгивание старика-Джима. Овчарку, обездвиженную страхом, пришлось силой тащить на поводке вниз по лестнице.

– Перестаньте мучить бедное животное! – заверещал из-за соседской двери женский голос. – Сейчас же перестаньте, хулиганы проклятые! Или я милицию вызову!

– Милиция уже здесь была, – пошутил капитан. – Была и сплыла.

И, теряя самообладание, прикрикнул на проводницу собаки:

– Да возьми ты этого подлого труса на руки, корова! Тащитесь, как на своих похоронах.

9.

После того, как дежурная группа отделения полиции №238 Центрального округа шумно, будто пьяная компания со свадьбы, убралась восвояси, Владимир со вздохом облегчения бухнулся в старое кожаное кресло.

– Ну, спасибо, пап, – сказал он.

– Пожалуйста, – ответил профессор. – Можешь не благодарить. Это мой отцовский долг.

– Долг? – удивился Володя, встав с кресла. – Твой долг, оказывается, заключался в том, чтобы выставить меня перед моими товарищами по работе в дураках?

– Каждому – своё, – неудачно пошутил Игорь Васильевич, но тут же постарался загладить свою вину, которую он чувствовал, но искусно скрывал.

– Не обижайся, сынок, – уже с извинительными интонациями сказал профессор. – Я же говорил, что не нужно было вызывать полицию.

– Почему ненужно? Даже отпечатки пальцев не сняли! А их тут – легион!

– Ненужно, потому что этот… с позволения сказать, серый человек, который уже давно как банный лист прилип к моей заднице, не оставляет ни отпечатков пальцев, ни генетических следов, ни-че-го вообще не оставляет, что могло бы его уличить.

Старший лейтенант Волохов пожал плечами.

– Всё это, пап, только твои фантазии, навеянные твоей фобией, страхом перед мифическим Серым посланником…

– Да, мифическим! Можно сказать, легендарным! – перебил профессор сына. – Он действительно будто из легенды об Агасфере пришёл и в наше время. Но это ведь не мои фантазии. Ты ведь его – видел? Ну, отвечай! Видел Серго посланника?

Волохов выдержал паузу, потом, пытаясь не заводить отца, проговорил:

– Ну, видел… Сидел в песочнице какой-то бомж… Нуда, типичный бомж. В старой серой шляпе, которую нашёл на помойке. Выжрал свой пузырёк «боярышника» и через какое-то время прошёл мимо нас. Бомж как бомж. Глаза только воспалённые, больные… Сосуды от вечной пьянки лопнули – вот тебе и «серый посланник» и «серый кардинал». У нас такими «кардиналами» весь обезъянник забит. Ближе к полуночи…

Профессор укоризненно покачал головой.

– И ничегошеньки от подающего та-а-кие надежды аспиранта Волохова не осталось… Стопроцентный полиционер, прости меня, грешнего!

Волохов-старший закашлялся, промокнул заслезившиеся глаза носовым платком внушительного размера, шумно высморкался.

– «Ближе к полуночи!..», – спародировал он сына. – Да пойми ты, умная голова, что времени для него вообще не существует. Он – из другого измерения. Из того, куда уйдёт твой, мой Атман, если не найдёт себе достойного пристанища. Пристани своей жизненной. Внешней оболочки, господин бывший научный сотрудник! И не обязательно природной, биологической. Атман своей энергией, интеллектуальным и чувственным опытом, объёмом генетической и исторической информации, накопленная в каждом конкретном, так сказать, индивидуальном Атмане, начиная с первого шага человека на нашей планете, способен оживить – всё…

Владимир, театрально закрыв уши, картинно, со всего маха бросил своё атлетическое тело в старое кресло, и оно жалко заскрипело под грузным телом накаченного на тренажёрах оперативника.

– Атман, Атман, Атман!.. – не открывая уши, качал головой Володя. – После той твоей командировки на Гималаи, я только и слышу это проклятое слово!

Сын опустил руки, достал сигареты и нервно закурил.

– Поэтому, отец, я стал реже бывать у тебя… Ты ведь, как это называется, полностью порабощён, притом, заметь, маниакально порабощён свой идеей-фикс! Я хотел с тобой посоветоваться о свадьбе с Марией, но куда там!.. Ты ведь занят своей глобальной проблемой целиком и полностью занят. Твоя голова бессмертием забита!..

– А этот кавардак в квартире? Или я сам всё тут верх тормашками перевернул?

– Обычное ограбление…

– А деньги, сто пятьдесят тысяч, которые остались от проданной дачи, почему же не взяли? Вон они, в левом ящике стола. Не в сейфе, заметь, а в ящике, который никогда и на ключ-то не запирался, как лежали, так и лежат… А жёсткого диска и самого ноутбука – нет. Флешки – как корова языком слизала… Кой-какие записи, касающиеся атманоприёмника, исчезли… На какой хрен, простите, всё это понадобилось какому-то, как ты говоришь, «типичному бомжу», понадобилось? Задницу свою моими схемами подтирать?

После этих отцовских слов Володя звонко шлёпнул себя ладонью по крутому лбу.

– Ах, дубина стоеросовая, полиционер стопроцентный!..

Волохов удивлённо посмотрел на сына.

– Да как же я раньше то не додумался, что это работа спецслужб.

Он резко поднялся, будто катапультировался из глубокого профессорского кресла, заметался по комнате некурящего отца в поисках большой хрустальной пепельницы.

– Если ты, судя по манекену, работаешь над созданием киборга, робота с искусственным интеллектом, то ведь это – универсальный солдат, о котором мечтают все армии мира. Он прочен, вынослив, не боится ни воды, ни огня, а в случае выхода какой-то функциональной части его не нужно класть в госпиталь для долговременного лечения. В военной мастерской или прямо на поле боя ему легко заменят простреленный блок – и вперёд, к полной победе над проклятым врагом! Не так ли, отец?

Губы профессора самопроизвольно вытянулись в скептическую улыбку. Он с жалостливой любовью посмотрел на доморощенного наивного, но такого родного оратора, родившего хоть какую-то мысль.

– Дурак ты, Вовка, – не снимая улыбки с лица, сказал отец. – Может, ты и законченный дарвинист, но, надеюсь, не веришь, что человек произошёл от обезьяны?

У Владимира проснулось чувство противоречия, свойственное всем беспокойным натурам, всегда и во всё пытающимся «дойти до самой сути».

– Верю! – с вызовом бросил он. – Верю, назло тебе, отец, верю не в твой виртуальный, фантастический Атман, в этот дутый твоим богатым воображением пузырь. Я верю ещё великому – для меня, по крайней мере – Дарвину и его теории происхождения человека от обезьяны.

– Хорошо, хорошо, – поспешил успокоить сына профессор. – Я тоже поверю, если ты мне ответишь на простой, я бы сказал, детский вопрос. А откуда взялась первая обезьяна? Ась?

И старик, скоморошничая, приложил ладонь к уху, как это делают тугослышащие люди.

Владимир молча полез в карман за