Нефритовая лиса - Крис Велрайт

Вот, смотрите, какой стала ваша дочь!

Но где же Лотос? — внезапно проскочила тревожная мысль.

Мечты вдруг начали таять, как дым.

Сначала Ицин подумала, что просто потеряла счёт времени. Может, прошло всего несколько минут? Но сердце уже чувствовало: что-то не так. Страх, спрятанный где-то под слоем ликования, вдруг приподнял голову.

Она высунулась из повозки, глядя в сторону тёмного прохода, ведущего к служебному двору.

Пусто. Тихо.

Ицин снова села, но теперь её дыхание стало коротким, наполненным тревогой.

Почему она не приходит?

Она же сказала: я мигом.

Что могло её задержать?

Вдруг те стражники всё поняли?

Вдруг один из них заглянул в покои, увидел опьяненного Ту Чжи…

Вдруг она не успела. Вдруг её схватили. Вдруг…

Мир, только что такой светлый и обнадёживающий, стал мгновенно тесным, тёмным, как мешок на голове.

Ицин сжала кулаки. Невыносимо было сидеть и ждать. Тишина давила. Ветер, сверчки, ночное небо, всё казалось издевательски спокойным. Она посмотрела на вещи Лотос в повозке, а затем снова вслушалась в тишину.

И вдруг послышались быстрые шаги.

Звук лёгких, торопливых подошв на камне. Она выпрямилась, лицо озарилось радостью — вот она, Лотос, конечно, это она! Вернулась, как и обещала. Жива. Всё хорошо.

Полог повозки с шумом распахнулся, впуская в ночную тишину резкий свет фонаря.

И тут Ицин окаменела. Перед ней была не Лотос.

Перед ней стояла хозяйка Павильона Цветущей Ночи, с лицом искажённым от ярости. Её губы скривились, глаза горели, как у бешеной тигрицы. Грубые складки роскошного халата казались змеями, сползающими с плеч.

— Вот она, мерзавка! — завизжала хозяйка. — Схватить немедленно!

Из-за её спины вышли трое стражников, закованных в бронзу, с тёмными лицами, без тени сомнений. В их глазах уже не было ни вопроса, ни удивления, только приказ и исполнение.

— Вы арестованы, — прозвучал ровный, холодный голос одного из них, — и отправитесь в тюрьму до начала судебного заседания.

— Нет! — Ицин резко оттолкнувшись от сиденья. — Позвольте мне объяснить!

Она метнулась к краю повозки, срываясь вниз, юбки спутались, ткань зацепилась за гвоздь. Она вырвалась, побежала, но её движения были как в дурном сне, медленные, будто ноги вязли в грязи.

Один из стражей схватил её за плечо, она ударила его локтем в лицо, но тут же другой сжал её запястья так, что хрустнули кости. Её дёрнули назад, и она упала на колени, ладонями в пыль. Поднявшись, она снова рванулась в сторону и получила удар кулаком в бок. Воздух вырвался из груди.

— Пожалуйста! Госпожа, выслушайте меня! — прохрипела она, кровь выступила на губах.

— Молчи, девка, — прошипела хозяйка, подступая ближе, — воровка. Лживая крыса. Думала, украсть бумаги у такого ценного гостя и сбежать? Опозорить мой дом?

Тем временем воины переворачивали вещи в телеге, безжалостно, как разбойники в чужом доме. Шёлковые пояса, нижние юбки, тонкие расшитые лифы падали в пыль. Один из них достал платье — нежно-голубое, какое она не видела у Белого Лотоса.

— Она еще и наших девочек обчистила.

— Тварь. — процедила хозяйка и, приблизившись, выплюнула прямо в лицо Ицин.

Ицин зажмурилась, но не заплакала. Только глухо застонала, когда её повалили на землю и заломили руки за спину. Грубые пальцы сжали её запястья, и железный браслет с глухим щелчком сомкнулся на коже. Она вскрикнула от боли, но голос её уже тонул в суете.

— Пусть теперь сгниёт в клетке, бесполезное животное, — бросила хозяйка.

Часть четвертая

Глава первая

Ицин привели в тюрьму глубокой ночью. Стражи не говорили ни слова, только грубо подталкивали в спину. Они провели её по узкому, влажному коридору, где от стен тянуло сыростью и плесенью. Каменные ступени были неровными, и она несколько раз чуть не оступилась.

Наконец они остановились. Один из стражников отпер дверь толстыми ключами, другой подтолкнул её внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась за её спиной. Запор задвинулся снаружи.

Внутри было темно. Из маленького оконца в противоположной стене — скорее узкой вентиляционной щели, чем окна — просачивался слабый свет. Его едва хватало, чтобы различить очертания стены и пол.

Тишина стояла почти полная. Иногда её прерывал лёгкий шорох, то ли крысы, то ли звук воды, капающей где-то в глубине коридора. Воздух был холодным, влажным. В нём смешивались запахи сырости, камня, плесени и чего-то ещё, старого, неприятного, застоявшегося.

Ицин опустилась на колени и, не вставая, осторожно поползла вдоль стены, пытаясь на ощупь найти хоть что-то — тряпку, скамейку, доску. Что угодно, на чём можно было бы присесть или чем укрыться. Но под пальцами была только пыль, шероховатая поверхность и в одном месте ощущался металлический край. Ведро. От него сильно пахло.

Она отдёрнула руку и отодвинулась обратно к стене. Присела, обняв колени, и прижалась спиной к холодному камню. Было неудобно и зябко. Ее одежда казалась неуместной и слишком лёгкой, слишком чуждой в этом сыром мраке.

Она прислушалась. Шагов больше не было слышно. Стражи ушли. За пределами камеры всё стихло. Лишь редкий скрежет или лёгкий писк прерывали молчание.

Ицин то проваливалась в короткий, тревожный сон, то снова просыпалась от холода или очередного шороха. Камень под телом казался всё твёрже, а воздух — тяжелее. Сны были спутанными, навязчивыми. В одном из них ей снилась Лотос, стоящая у ворот, в роскошном наряде, и почему-то молча отворачивающаяся, словно не замечает её. В другом мать, строго глядящая сквозь решётку, будто разочарованная, будто говорящая: «Ты сама виновата». Потом Чжэнь. Его ухмылка была особенно живой. Она видела, как он подходит всё ближе, склоняется к ней и что-то шепчет, но слов было не разобрать.

А потом пришёл сон без образов. Только мрак. Глубокий, вязкий, бесконечный. Как будто она тонула в тёмной воде. Мир исчезал. Медленно, неумолимо, как гаснущий фонарь в густом тумане. Остались только глаза — огромные, янтарные, с неподвижными зрачками, смотрящие из темноты. Они не шевелились, не мигали. Не приближались, не удалялись. Только смотрели. Спокойно. Безжалостно.

Ицин вдруг подумала: а вдруг то, что она видела тогда, в доме шаманки, не пугающее наваждение, а предсказание? Видение того, что должно было случиться. Ведь всё, действительно, происходило как в медленном погружении. Сначала страх, потом бессилие, потом безысходность. Она тонула