За тихой и темной рекой - Станислав Рем

Губернатор снова посмотрел в окно, повернулся в сторону Киселёва:

— Продолжим разговор, когда казаки будут на подступах к городу. А теперь вернёмся к началу беседы. Обстановка в городе накалена, далее действовать будем в соответствии с законами военного времени. Кнутову объявить благодарность. За находчивость и за то, что сумел погасить волнение… Далее. Опубликуйте моё распоряжение! — генерал-губернатор подошёл к столу и взял в руки исписанный лист с двуглавым орлом сверху, — Прочтите[9].

— «До сведения моего дошло, — принялся изучать текст губернский полицмейстер, — что некоторые жители Благовещенска, а также лица из крестьянского и казачьего населения вверенной мне области, допускают различного рода насильственные действия против живущих на нашей территории мирных маньчжур и китайцев. Нападение на безоружного и беззащитного врага не в характере русского человека, а потому указанные прискорбные случаи насилия могу лишь объяснить вспыхнувшей озлобленностью против возмутительного вероломства китайцев, начавших против нас военные действия, без всякого с нашей стороны повода…» Кстати, — Киселёв приостановил чтениея. — Я придерживаюсь точки зрения старшего следователя Кнутова. Имел место факт подстрекательства.

— А в других поселениях?

— Думаю, и там также.

— Что ж. Доказывайте. Ищите виновника. Судите. Но до решения суда я, как русский человек и как глава области, буду придерживаться своего мнения. Впрочем, дочитайте до конца.

Киселёв перевернул лист:

— «А посему, ПРИКАЗЫВАЮ: объявить всему населению вверенной мне области, что виновные в убийствах, грабежах и других насильственных действиях против мирных беззащитных китайцев будут предаваться суду и подвергаться наказанию по всей строгости военного времени».

— С последним, надеюсь, согласны?

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Слава богу, хоть в чём-то мы с вами нашли компромисс. Приказ распространить как среди мирного населения, так и среди военных. Немедля!

— Слушаюсь!

— С сего часа вашим подчинённым разрешаю применять все дозволенные и необходимые меры наказания в случае, если они столкнутся с фактом, подобным давешнему.

Анисим Ильич поставил стул рядом с лавкой, на которой сидел старик китаец, достал портсигар, вынул из него папироску.

— Что, Иван, домолчался? Говорил я тебе по-хорошему: расскажи, кто у вас был? Так нет…

Старик, спрятав руки в колени, раскачивался из сторон в сторону, и, не моргая, глядел в пол.

— Молчишь. И друг твой молчит. Все молчат. Что ж, придётся тогда говорить мне. Первое, и для тебя главное: возвращаться тебе, Ваня, некуда. Нет более ваших. Дома есть, рухлядь кое-какая осталась. А Китайки — нету. Потому как почти весь народ ваш потоп. В Амуре.

Голова китайца склонилась ещё ниже. Плечи мелко дрожали, будто к ним кто-то присоединил адскую машинку. Анисим Ильич однажды такую видел и теперь мысленно крутил ручку, которая подавала к плечам старика невидимый ток. Кнутов смертельно устал. Говорить с китайцем не хотелось. Но последний допрос следовало провести. Дабы поставить на данной истории точку.

— Второе. Если бы ты не загадки нам загадывал, а сразу сказал, на что вас японец агитировал, может, и твои люди бы не пострадали.

Старик молчал. Кнутов терпеливо выкурил одну папироску. Затем вторую. Когда дымок от третьей устремился к потолку, китаец еле слышно произнёс:

— Чужая китайца хотела на тот берег Зеи.

— То есть? — Анисим Ильич заинтересованно наклонился к старику.

— На тот берег Зеи.

— Это я уже слышал. Точнее?

— Не знаю. Она не говорила.

— Кто должен был его туда доставить?

Старик с силой сжал руки.

— Ты? — догадался следователь.

Китаец утвердительно кивнул головой.

— Моя лодка.

— И где ты ему оставил лодку?

— Где камень. Большой камень.

Камень? Анисим Ильич напряг память. Точно. Невдалеке от места, где произошло побоище, есть камень. И, кажется, там имелась джонка. Точно, на цепи. С навесом, приспособленная к длительному плаванию.

Он тогда ещё мимоходом удивился: все лодки отвязаны, или на верёвках. А эта — на цепи. Правда, и джонка отличная. Новенькая. Целая.

— Ключ у кого? — спросил Анисим Ильич. Он вспомнил: несмотря на панику, джонкой никто не воспользовался.

— Моя ключ.

Старик вновь опустил голову. Старший следователь было решил, что он снова замолчал, но тут же понял: указывает на свою грудь. «Носит ключ на шее», — догадался Анисим Ильич.

— Ключ один?

— Да.

— И только у тебя… Так, — пробормотал Кнутов, резко поднялся на ноги, вернулся к столу и с силой затушил в пепельнице очередной окурок.

Теперь понятно. Хотели под шумок воспользоваться лодкой. Да прогадали. Старик-то у нас. И вся затея у японца сорвалась. Но какого чёрта наши мужики в этом деле имели? Хотя тут ответ понятен: им заплатили, и понеслась душа в рай. И деньги получили, и кулаки почесали. Вот только зачем япошке плыть за Зею? Куда проще до противоположного берега Амура добраться. К своим.

— Что ещё японец говорил?

— Моя не знает. Не помнит.

— Ну да. Твоя и раньше ничего не знала и не помнила. А япошка тот, — Кнутов наклонился над стариком и почти прокричал тому в ухо, — наших мужиков науськал, чтобы ваших потащили топить! А твоя сидит тут и снова ничего не знает!

По впалым щекам старика слёзы проложили тонкие бороздки.

— Ладно. Что он вам обещал? Не задарма же ты должен был везти его?

— Там, — старик показал рукой в сторону Амура. — Семья. Много семья. Кушать надо. Нет ничего кушать, обещала деньга.

— И много обещал?

— Вот, — китаец десять раз вскинул раскрытые ладони обеих рук.

— Сто? Сто рублей? И вы…за сто рублей?! — эмоциональный шок потряс следователя. Деньги, конечно, большие, но чтобы поставить под угрозу жизнь целого квартала!

— Много деньга, — закачал головой китаец. — Можно купить рыба, риса…

— Боже ты мой! Лишиться всего, за ради ста рублей! — Кнутов тяжело упал на стул и кивнул на дверь. — Уходи. И дружка своего забери.

Старик нерешительно поднялся, огляделся:

— Я посла?

— Топай, я сказал. Конвойный!

Как только дежурный открыл дверь, Кнутов приказал выставить обоих китайцев за двери, и никого к нему в течение часа не пускать. После Анисим Ильич развернул обернутый газетой бутерброд, присел на край стола и принялся жевать хлеб с колбасой.