Двадцать лет спустя - Александр Дюма

Было около одиннадцати часов вечера. Гонди не прошел и ста шагов по улицам Парижа, как заметил, что вокруг происходит что-то необычайное.

Казалось, весь город населен был фантастическими существами: какие-то молчаливые тени разбирали мостовую, другие подвозили и опрокидывали повозки, третьи рыли канавы, в которые могли провалиться целые отряды всадников. Все эти таинственные личности озабоченно и деловито сновали взад и вперед, подобно демонам, занятым какой-то неведомой работой. Это нищие из Двора Чудес, агенты подателя святой воды с паперти Святого Евстафия, готовили на завтра баррикады.

Гонди не без страха смотрел на этих темных людей, этих ночных работников, и задавал себе вопрос: в состоянии ли он будет потом снова загнать их в трущобы, откуда сам их вызвал? Когда кто-нибудь из них приближался к нему, ему хотелось перекреститься.

Он дошел до улицы Сент-Оноре, потом свернул в Железные ряды. Здесь было по-другому. Торговцы перебегали от одной лавки к другой. Двери и ставни, как будто запертые, на деле были только прикрыты и часто отворялись, чтобы впустить или выпустить какого-нибудь человека с таинственной ношей. Это торговцы, имевшие оружие, раздавали его безоружным.

Особенно обращал на себя внимание один человек, который переходил от двери к двери, сгибаясь под тяжестью целой груды шпаг, мушкетов и другого оружия, которое он раздавал на завтра. Фонарь осветил его, и коадъютор узнал Планше.

Затем коадъютор вышел по Монетной улице на набережную. Группы горожан в черных и серых плащах, – в зависимости от принадлежности к высшей или низшей буржуазии, – стояли неподвижно. Изредка кто-нибудь переходил от одной группы к другой. Все эти черные и серые плащи сзади приподнимались от скрытых под ними шпаг, а спереди от дул мушкетов и аркебуз.

Дойдя до Нового моста, коадъютор увидел, что мост охраняется караулом; здесь к нему подошел какой-то человек.

– Кто вы? – спросил этот человек. – Непохоже, чтобы вы были из наших.

– Это вам так кажется от того, что вы не узнаете своих друзей, дорогой господин Лувьер, – отвечал коадъютор, приподнимая шляпу.

Лувьер узнал его и поклонился.

Продолжая свой путь, коадъютор прошел до Нельской башни. Здесь он увидел целую вереницу людей, пробиравшихся вдоль стен. Можно было подумать, что это процессия призраков, так как все они были закутаны в белые плащи. Достигнув одного пункта, эти призраки один за другим внезапно исчезали, словно сквозь землю проваливались. Притаившись в углу, Гонди видел, как исчезли таким способом все, кроме последнего.

Этот последний осмотрелся кругом, видимо, с целью убедиться в том, что за ним и его товарищами никто не следит, и, несмотря на темноту, заметил Гонди. Он подошел и приставил пистолет ему к горлу.

– Ну, ну, господин Рошфор! – смеясь, сказал коадъютор. – Не следует шутить с огнестрельным оружием.

Рошфор узнал голос.

– Ах, это вы, монсеньор? – воскликнул он.

– Да, собственной персоной. Но скажите, каких это людей отправили вы в преисподнюю?

– Это мои пятьдесят рекрутов от шевалье д’Юмьера, что должны были поступить в легкую кавалерию; вместо мундиров они получили белые плащи.

– Куда же вы пробираетесь?

– К одному моему другу, скульптору; мы спускаемся в люк, через который к нему доставляют мрамор.

– Очень хорошо, – сказал Гонди.

Они обменялись рукопожатием, потом Рошфор тоже спустился в люк и плотно притворил его за собой.

Коадъютор возвратился домой. Был второй час ночи. Он открыл окно и стал прислушиваться.

По всему городу слышался какой-то странный, непонятный шум; чувствовалось, что в темных улицах происходит что-то необычайное и жуткое. Изредка слышался словно рев приближающейся бури или мощного прибоя. Но все было смутно, неясно и не находило разумного объяснения: звуки эти походили на подземный гул, предшествующий землетрясению.

Приготовления к восстанию длились всю ночь. Проснувшись на другое утро, Париж вздрогнул: он не узнал самого себя. Он походил на осажденный город. На баррикадах виднелись вооруженные с головы до ног люди, грозно поглядывавшие во все стороны. Там и сям раздавалась команда, шныряли патрули, происходили аресты. Всех появлявшихся на улицах в шляпах с перьями и с вызолоченными шпагами тотчас останавливали и заставляли кричать: «Да здравствует Брусель! Долой Мазарини!» – а тех, кто отказывался, подвергали издевательствам, оскорбляли, даже избивали. До убийств дело еще не доходило, но чувствовалось, что к этому уже вполне готовы.