На утренней заре - Григорий Иванович Барыкин

Напуганные, полуголодные хищники ушли на север, в тростники больших озер соседнего района, и за день меняли несколько раз лежку.

Букарбай уложил в этот день еще двух переярков.

Зато на оставшихся двух переярков и двух прибылых пришлось потратить три дня. Они уходили от охотников, пересекая то и дело густые и обширные перелески, меняя направление хода, и отыскать их было трудно.

Но Букарбай сдержал слово охотника.

— Принимай, председатель, всю стаю, — сказал Букарбай, широко улыбаясь и вываливая шкуры волков.

Кто бы ни спросил у чабана-казаха, сколько он за свою жизнь уничтожил волков, Букарбай отвечал:

— Может двести, может триста… Считать надо, не считал.

Букарбай и сейчас, доживая седьмой десяток, когда появятся в районе волки, садится на своего крепкого-коня, берет в руки соил и обязательно возвращается с добычей.

ТЕТЕРЕВЯТНИК

По обочинам дороги замерзшие лужицы поблескивали, как стекляшки.

— Видишь? — сказал Евсеич, дотронувшись до моего локтя.

— Что там? — настороженно вглядываясь, спросил я.

— А вон… блестит-то как.

— Да, да… блестит… Ну и что?

— Как что? Ток будет на славу. Расфуфырятся, расчуфыркаются черныши, не остановишь. Предутренний морозец в конце апреля — первый признак больших косачиных хороводов. Значит, петухи токовать будут рьяно, с азартом.

До места, где Евсеич месяц назад устроил шалаши, было километров семь-восемь. С большака мы свернули, едва Уткульское осталось позади. Пошли по чуть приметной лесной дороге среди дремлющих берез и осин.

Я полностью полагался на своего проводника, но все же на всякий случай поинтересовался у него, не убредем ли куда-нибудь.

— Да я что, несмышленыш, думаешь, какой? — обиделся было старик. — Хошь, прямиком поведу?

Я не нашелся что сказать. А подзадоренный Евсеич продолжал:

— С завязанными глазами поведу, хошь? Полчаса — и на току.

И будто в подтверждение сказанного Будовцев свернул с тропы чуть вправо и со стариковской строгостью сказал:

— Айда за мной.

Идти было трудно. То и дело приходилось перепрыгивать через кочки, на пути вставали завалы поверженных деревьев, появлялись наполненные талой водой лесные болотца, затянутые на ночь тонким как бумага ледком. Но коль назвался груздем, то полезай в кузов. Я молча тащился за Евсеичем, а он шел без устали, каким-то особым чутьем следопыта обходя появлявшиеся препятствия.

Впереди показалась поляна. Остановились перевести дух.

— Отсюда до тока рукой подать. Закурим-ка пока, — привалившись к наклоненной березе, сказал Евсеич, доставая из кармана полушубка кисет с самосадом.

Покуривая, Евсеич принялся за наставления. Говорил он тихо, не торопясь.

— В лунную ночь тетерева просыпаются раненько.

Ток оживает — чуть рассвет забрезжит. Потому-то нам поторапливаться, спешить надо. В шалаши укрыться.

Хворост в них есть. Соломки я тоже припас. Располагайся поудобней, да не ворочайся.

По перваку не стрелять. Как пальну, так и начинай.

…Токовище — поляна с небольшое прибрежное плёсо, на которой кое-где торчали изгнившие пни, — появилось неожиданно. Лес обступал поляну плотной стеной.

Я нырнул в шалаш, прилепившийся почти к самым деревьям, поодаль от того места, где мы подошли к токовищу. Евсеич занял ближний.

Укрытие было довольно сносное. И уют, и удобство, и обзор. Видать, потрудился Будовцев здесь на совесть. В шалаше обычно мешают ноги. Евсеич выкопал небольшие ямки-упоры и застелил их соломой. Земля из ямок вместе с хворостяной подстилкой стала удобным сидением. Вход закрывался шторкой — матом из березовых прутьев так, что в середине оставалось отверстие — бойница. Ну чем не отличная работа!

Затаившись, я стал прислушиваться. На чуть тронутую предрассветными бликами поляну плюхнулся первый черныш. Меня охватило нетерпение. Руки сами взвели курки, подняли ружье и выставили его стволы из бойницы. Еще мгновение и раздался бы выстрел. Но я услышал вдруг шум над головой и вздрогнул от неожиданности. Поначалу я подумал, что у шалаша упала отвалившаяся большая ветвь… Потом мелькнула мысль: «Косач. Не напугать бы».

Я затаил дыхание.

За тем первым чернышом на поляну пожаловала еще пара.

Вот чуфыркнул один первым прилетевший на ток петух. Ему ответили бормотанием враз два других. С шумом подлетела еще пара петухов. А следом снялся и тот, что примостился, как на наблюдательном пункте, на моем шалаше.

Мне показалось, что он как-то медленно махал не по-косачиному длинными крыльями, слегка набирая высоту. Потом ринулся к двум приготовившимся к «бою» петухам.

Я выстрелил вслед за Евсеичем. Два петуха остались на току. «Для начала не плохо», — подумал я. Но радость моя была преждевременной.

Евсеич вывалился из своего шалаша. Окрикнул меня.

— Вот досада-то, — с огорчением сказал он. — «Пронюхал» стервятник. Самого активного упер.

— Кто упер, кого? — не понимающе повел я плечами.

— Как кто? Да ястреб-то! С твоей стороны он появился.

— Евсеич! — закричал я. — Да он же, разбойник, на шалаше сидел!

— А ты что делал, аль не чуял?

— Да я думал, черныш примостился. Боялся потревожить его…

— Вот окаянный, — выругался Евсеич. — Мне бы попадись он. Хватанул бы вплотную, перышка бы не оставил.

— Я смотрю, полетел что-то не так, как тетерев, а с размахом, — оправдывался я, — но не додумался, что в такую рань ястреба поднимаются.

— Не додумался, — передразнил меня Евсеич. — И делов-то всего-навсего шугнуть его как следует. Понаделает сейчас греха… Теперь раньше, как через час, тетеревов не жди. А появятся они, и тетеревятник тут как тут, следом…

Евсеич был прав, не обманулся. Ждать пришлось действительно около часа, пока не появился сначала один, а потом еще три петуха.

Но ток тетеревов опять не состоялся. Вновь пожаловал на токовище ястреб-тетеревятник. Схватил у опушки тетерку и стал медленно подниматься.

Увидев его, я быстро вскинул ружье и выстрелил.

Из шалаша выполз на четвереньках Евсеич. Подошел к моему укрытию.

— А, пожалуй, зря стрелял, — сказал он.

— Почему зря? — удивился я. — Чего с ним церемониться? Сколько бы он еще напакостил?

— Пусть бы летел. А мы гнездо бы его обнаружили и с подружкой его рассчитались.

— А где оно, гнездо-то? Пойди-ка поищи в таком лесном массиве.

Евсеич, положив ружье, занялся самокруткой. Прикурив, спросил:

— Первый раз-то заметил, куда он полетел? Аль нет?

— Да я и не подозревал, что это тетеревятник, а то бы проследил.

— Ну вот — не заметил, значит. Видать, не знаешь ястребиных повадок. А я примерно заприметил. Вот сюда.

Евсеич показал направление и продолжал:

— Тока сегодня не жди. Пойдем попытаемся отыскать ястребиное гнездо. Не найдем — горе тетеревам. Побьют весь ток… Ястреб почти всегда летит с добычей