На утренней заре - Григорий Иванович Барыкин

Уложив в рюкзак добытых чернышей и жертву тетеревятника — тетерку, мы отправились прямиком в том направлении, куда, по приметам Евсеича, улетал хищник.

Через полчаса вышли на опушку.

— Вот теперь и ищи, где гнездо разбойника, — сказал Будовцев. — Оно тут где-нибудь неподалеку… Ты сюда — вправо, а я — влево. Посматривай, где деревья повыше. Там и ищи.

Поиски ястребиного «домика», к моему удивлению, были недолгими. Я обнаружил его метрах в ста от опушки на старой стройной и высокой березе. Осторожная самка слетела, едва я подошел на выстрел. Но нолевкой я достал ее со второго патрона.

На выстрелы быстро явился Евсеич. У комля березы, на которой ястреба примостили гнездо, мы обнаружили тетеревиные лапки и остатки растерзанного зайца. Тут же валялись перья от утренней добычи.

— Может, залезть да разбить яйца? — предложил я.

— Стоит ли? В нем не больше двух яиц, кладка-то у тетеревятника только что началась. Пусть сороки да вороны постараются. Они не пропустят безнадзорное гнездо.

…Метод Евсеича, пользуясь которым, можно безошибочно определить, где находится гнездо ястреба-тетеревятника, мне пригодился. В эту же весну, спустя неделю, возвращаясь с утиной охоты, я проверил его. Отправившись по направлению полета ястреба-тетеревятника, тащившего добычу — утку, я обнаружил метрах в пятидесяти от опушки старого березового массива гнездо ястреба и уничтожил самку.

ДРУЖОК

Как-то осенью, возвращаясь из командировки через Уткульское, я заехал к Будовцевым. Меня встретила сноха Евсеича — полная женщина лет пятидесяти.

— Садитесь за стол, угоститесь с дороги, — ставя на стол самовар, сказала она. — Нам тут старик о вас рассказывал. Охотник, говорит, вы заядлый. А у нас вся семья охотничья. И Алексей, и Ваня, и Миша, и Федя…

— Ой-ой, — засмеялся я, — прямо на охотников попал.

— Дед у нас всех пристрастил. У меня их пятеро, сыновей-то. Петр и Сима женаты. Армию отслужили, в Сибири живут. А трое — с нами. Ваня и Миша — в школе, а Федор под вечер придет. На охоту с Дружком ушел. Выходной у него сегодня.

У многих охотников есть хорошие собаки.

И я ничуть не удивился, когда услышал о Дружке, хотя Евсеич никогда раньше не говорил о четвероногом друге.

— А, простите, Прасковья… как вас по батюшке-то?

— Ивановна, Ивановна, миленький…

— Прасковья Ивановна, значит, вот и познакомился теперь я с вашей семьей… Да, Дружок-то какой породы?

Хозяйка дома недоуменно посмотрела на меня, а Евсеич расхохотался не по-стариковски звонким смехом, обнажив желтые, но крепкие зубы.

— Вот чудак-человек, — не переставая смеяться, проговорил он, — на собаку подумал?

Засмеялась тут и Прасковья Ивановна.

Я никак не мог понять, над чем они смеются. Наконец, искушая мое любопытство, Евсеич спросил:

— Так кто, по-твоему, Дружок-то, а?

— Собака, вероятно, — ответил я, — кто же еще может быть?

— Вот и не собака, — сказал Евсеич. Старик любил говорить «вот». — А вот кто: сорока!

— Сорока? — удивился я. — Какое она имеет отношение к охоте?

— Сорока, Гурьич, сорока. Дружком звать.

…Евсеич, отпивая маленькими глотками крепко заваренный чай, начал выкладывать охотничьи чудеса. Иначе, пожалуй, и не назовешь, как чудом, то, что рассказал мой седовласый приятель.

— Было то в тридцать седьмом годе. Не то в конце мая, не то уж в июне. Какими судьбами занесло сорочонка на огород наш, неведомо…

Поймали его внучата — Петр с Симкой, посадили на плетень и давай комьями расстреливать. Убили бы пострелята, да увидел я «разбойников». Заступился. Посмотрел, куда его, несмышленыша, девать? Отпустить — пропадет, раз от матери отбился. Держу в руках и рассуждаю про себя, что с ним делать. И вот надоумило меня спробовать приручить сорочонка. Возился с ним, что с дитем малым. Поначалу сам-то белобокий ничего не клевал, все из рук его кормил. Потом попривык. И вскорости вырос он в настоящую сороку-белобоку. Нарекли его Дружком.

— Так с ним ушел внук? — спросил я.

— Не-е. То другой Дружок. О нем после сказ будет.

Евсеич налил в блюдце чаю, не торопясь, булькая, отпил несколько глотков и продолжал:

— Рос сорочонок на привольных харчах, что гриб. Вскорости и летать стал. Полетит, бывало, от стайки, где полку я ему смастерил, на огород. Примостится на плетне и вот давай стрекотать. И так каждый день.

Прошло недели две.

С утра, бывало, чуть свет, а он уже на пороге. Или расхаживает по двору и на дверь избы посматривает. Прасковья корову доить — он за ней. Но ко мне, постреленок, еще пуще привязался. Бывало, так и прыгает неотступно, по пятам. А то залетит на плечо и сидит, пока на руки не возьмешь.

Вот, думаю, хороший помощник может на охоте быть. Надо подумать.

Сорока, она — почище собаки. Выследит любого зверя. Слыхивал я от одного старика еще в молодости, что приучить сороку для охотничьего промысла хоть и трудно, но можно. Дай, думаю, и я попробую.

Начал я натаскивать Дружка в лес. Посажу, бывало, в клетку и туда. К выстрелам приучил быстро. Зато дальше задал он мне задачу. Выпущу на волю, а он, чертяка, улетит и шнырит над лесом. Часами, бывало, его ждал. Прилетит и тут же лакомство просит — хлебушка сдобного и рыбки — карася вяленого. Крякаю я по-утиному и кормлю его лакомствами. — Евсеич крякнул звонким утиным голосом.

— Привык он к утиному голосу. И другой раз, бывало, выйдешь во двор, крякнешь — и он тут как тут.

Долго ломал голову, как приучить его облет делать над лесом. И придумал.

Выпущу его, улетит он в одну сторону, а я крякать. На голос он ко мне. Я его снова гоню. Полетит в другую сторону, опять голос подаю. И тут же хлебушком и рыбкой его потчую. И снова в облет.

Долго возился с ним, зато натаскал, что тебе собаку лучшей крови.

Прошло бабье лето. Примораживать стало. Иду, бывало, в лес, выпускаю Дружка. И начинает он, как лесной хозяин, свой облет. Полетит в одну сторону, в другую. Глядишь, застрекотал. А сорока — птица настырная. Прицепится к какой зверюге в лесу — не отстанет. Найдет другой раз то лису, то зайца и давай стрекотать. Уходит зверь, а по крику Дружка я направление знаю. Нередко Дружок и козла находил.

Добыл я с ним пару лис и трех зайцев. Насчет волка помышлял, но случилась беда.

Снег уже выпал. В ноябре, после праздника дело было.

Повадили мы Дружка в избу. Залетит, бывало, на крыльцо и орет во всю ивановскую, хочешь не хочешь — выходи и впускай.

Я, грешным делом, жалел его, хотя думал о другом. Приучишь к теплу — работы в холод да в стужу от него не