Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Ёган, дай художнику щит. Хочу забрать его завтра.

— К утру лак высохнет, будет готов, с вас два талера, господин.

Волков молча достал монеты.

— Господин рыцарь, а не желаете себе еще штандарт с гербом, и сюрко в ваших цветах, для ваших людей? — предложил художник. — У меня есть хороший портной и белошвейка. Все будет красиво.

— Да, мне это нужно, — согласился кавалер. — Штандарт и пару сюрко.

— Попоны для коней в ваших цветах.

— Лишнее.

— Тогда с вас еще четыре талера. И работы займут три дня.

— И ни днем больше, — сказал Волков и снова полез в кошель.

⠀⠀

Пировал он со своими людьми, за столом были все, кроме Агнес. Можно сказать, что кавалер был счастлив. Он заказал музыкантов.

И благосклонно принимал тосты и от Сыча, и от Пилески. Особенно его радовала ворчливая зависть пьянеющего Рохи.

— Чертов мошенник, — после каждого тоста негромко добавлял Скарафаджо, — надо же, сам архиепископ ему шпоры повязывал.

Или:

— Чертов ловкач, как он так умудрился, надо же! Проныра! Вот что значит дружить с офицерами.

А Брунхильда раскраснелась от вина и поглядывала на кавалера уже не столь злобно, как совсем недавно. А Ёган и вовсе гордился так, словно это он стал рыцарем. Орал больше всех, был уже изрядно пьян.

А кавалер не пил, так, отпивал для вида. Он ощущал беспокойство. Рыцарские шпоры вещь, безусловно, прекрасная, но епископ свою часть сделки выполнил, и теперь очередь за Волковым. А ему очень, очень не хотелось лезть в чумной город, откуда никто не возвращался. И шпоры после таких мыслей уже не смотрелись такими блестящими.

«Ничего, ничего, — уговаривал он себя, — главное в любой кампании — это правильно подготовиться к ней».

Но все самоуговоры не отгоняли тревогу. А тут к столу подошел трактирщик, улыбался, очень был доволен выручкой от пира. Он нес полуведерный кувшин вина, запечатанный сургучом, на кувшине стояла печать какого-то монастыря.

— Велено передать вам, господин кавалер, — с улыбкой и поклоном произнес трактирщик. — Монахи принесли, говорили, что вино двадцатилетнее. От их ордена, вам в честь акколады и принятия вас в круг рыцарей Господних. Прикажете открыть?

Он стоял и держал тяжелый кувшин, за столом все оживились, Сыч орал, что надо открыть, Рудермаер даже протянул кружку, но кавалер не торопился, спросил:

— А что за монахи были? Какого ордена?

— Мне этот орден неизвестен, — отвечал трактирщик. И повторил: — Велите открыть?

— Нет, — сухо ответил Волков.

— Как нет, давай, Фолькоф, отведаем монастырского винца! — крикнул Скарафаджо.

— Нет, — еще тверже отвечал кавалер.

— Господин сказал нет — значит, нет, — хлопнул по столу нетрезвый Ёган, — не надо, вот так вот… Нас уже один раз пытались отравить вот так же… Мы уже все знаем насчет вина, которое дарят какие-то непонятные монахи… Мальчишка один выпил вот такого винца и фить… — Ёган нарисовал путь бедного мальчишки пальцем в воздухе, — и на небесах.

Трактирщик, явно не ожидавший такого развития событий, опешил, стоял, разинув рот, потом молча и аккуратно поставил кувшин на край стола и произнес:

— А на вид такие приличные монахи были.

И ушел.

— Фолькоф, неужто ты испугался, — храбрился Роха, — хочешь — я попробую это вино первым?

— Ёган, — сказал кавалер, — отнеси вино в мои покои.

Ёган пошел наверх и вскоре вернулся. А за ним шла Агнес, она бесцеремонно отодвинула брата Ипполита, что сидел рядом с Волковым, и втиснула свой худой зад между ними. Девочка была бледна, говорила тихо, почти шептала:

— Монахи убить вас желают, не от злобы, а помешать хотят. Сами монахи не хотят, а один монах, что в дорогих туфлях, ждет вашей смерти. Стекло сказало.

Волков кивнул в ответ, погладил ее по волосам и спросил:

— Есть будешь?

— Нет, спать пойду. Устала. И глаза болят.

— Ступай, спасибо тебе.

— Вам спасибо, господин, — отвечала Агнес, вставая.

Она ушла, а кавалер обозвал себя за то, что не смог, не додумался пригласить на пир тех рыцарей, что были на его посвящении, и, встав, закончил праздник:

— Хватит, у всех на завтра дела есть, идите спать. Трактирщик, еду, что не доели, собери, доедим завтра.

И все засобирались. А Роха стал прятать за пазуху сыр и колбасу, кавалеру было не жалко.

Он вдруг понял, что все эти люди, зовущие его господином, ему не ровня, даже Роха, с этой колбасой за пазухой, еще больше не ровня. Волков еще раз обругал себя за то, что ума не хватило, или не смог, пригласить рыцарей с церемонии.

Все расходились, а он вышел на улицу и увидал, как в сумерках юный пекарь за углом трактира обнимает Брунхильду, что-то шепчет ей.

Ни секунды не размышляя, он подошел к ним и, схватив девушку за руку, потянул за собой, а опешившему пекарю сказал:

— Сегодня моя очередь.

Пекарь возразить не смел, только вздохнул в ответ и пошел восвояси. А вот Брунхильда возражала от души, ругалась, но кавалер ее не слушал, тащил за руку в покои, как пришли, выгнал оттуда монаха, Сыча и Ёгана, те пошли спать в покои к Агнес.

— Что ты бесишься, дура? — ласково сказал он Брунхильде, когда они остались наедине.

— А то, что не жена я вам, ясно? — злилась девица. — И нечего меня как овцу пользовать.

— А пекарю, значит, можно?

— А может, он мне люб.

— А я, значит, нет?

— А вы, значит, нет. Иной раз противны, аж выворачивает.

— По-твоему, пекарь лучше рыцаря?

— А может, и лучше, раз пекарь любит.

— А я тоже, может, люблю. — Он чуть не силой усадил ее на кровать, держал ее руки в своих.

— Ой, что ж вы врете, — девушка попыталась вырваться, — врут и не краснеют даже.

— Ну что ты, бешеная, — он не выпустил, поцеловал ее в шею, — ты хоть раз проводила ночь с рыцарем? Пекарей-то у тебя будет хоть сотня. Только подмигни.

— Ой, прям, важность какая, — отвечала Брунхильда, но уже не так рьяно, — я рыцарей поманю, и тоже сотня будет.

— Да, — согласился кавалер и потянул подол платья вверх по стройной ноге. — Тут я с тобой не спорю, ты прекрасна. Самая красивая.

— Ой, прям, так и прекрасна без зуба, — недоверчиво взглянула девушка, но руку кавалера уже не убирала со своей ноги, — я когда говорю, так иной раз и шепелявлю.

— Это тебя не портит, — а он и рад был, уже дотянулся до самого верха бедра, — ты и без зуба красивее всех, что я видал в этом городе.

— Врете, — уже тихо-тихо сказала Брунхильда, дыша вином ему в лицо.

— Не вру, — отвечал Волков, задирая ей