Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Вы с Брунхильдой подождете нас здесь.

— Я знаю.

— Поживете тут, пока не вернусь. Денег вам оставлю, но немного, тебе оставлю, ты не трать и Хильде не давай.

— Я работу поищу, мне много денег не нужно.

— Пока не ищи, вернусь, сам тебе найду.

— А вы не вернетесь, — сказала девочка спокойно и даже не глядя на него, она теребила красную ленту.

— Что? — как будто не расслышал Волков. — Что ты сказала?

— Вы не вернетесь, — так же спокойно повторила Агнес, — и все, кто с вами пойдет, тоже сгинут.

— В шаре увидала?

— Да, стекло показало.

— И что ж там ты видела?

— Меня и Хильду трактирщик на улицу гонит, а Хильда плачет. На улице дождь со снегом, холодно. А у нас одежды нет теплой и денег нет. А пекарь ее бросил.

— А может, я еще жив? — предположил кавалер.

— Может, и живы. Стекло того не показало. Показало, как по улице идем с Хильдой, а снег под ногами мокрый. А Хильда плачет, вас вспоминает. Ругает.

— Ты ж говорила, что до старости я доживу, — Волков сел рядом. — Ты в шаре видела.

— Может и доживете, я видела такое, — она кивнула, — так то раньше было, что теперь будет, я не знаю, знаю только, что поп к вам придет сейчас.

— Что за поп еще? — спросил Волков.

— Дурной поп, похабный, не берите его с собой. Меня возьмите, если я с вами буду, то тогда и вернетесь вы. — Она впервые за весь разговор взглянула на него: — Без меня пропадете вы там.

— Забудь, — кавалер усмехнулся, — не поедешь ты в чумной город, ишь, хитрюга, придумала: сгину, значит, без нее. — Он наклонился к ней. — Я ваши бабьи хитрости насквозь вижу. Не дури меня.

А девочка смотрела на него без тени улыбки на лице:

— Сгинете, не знаю как, но пропадете там без вести.

Он хотел ответить ей, хотел сказать что-то строгое, осадить наглую, да не успел, дверь отворилась, показался Ёган и произнес:

— Господин, вас какой-то поп желает видеть.

— Что еще за поп? — удивился Волков.

— Да так себе поп, драный какой-то, — отвечал Ёган.

Кавалер взглянул на Агнес, а та даже не смотрела в его сторону, продолжала теребить ленту, как будто происходящее ее не касалось. Сидела на кровати холодная, бледная. И улыбочка мерзкая на губах. Насмешка, а не улыбка.

Ее мышиное лицо оставалось абсолютно спокойным, она была уверена, что кавалеру некуда деваться, он возьмет ее с собой, а тот видел ее уверенность, и в нем просыпалось его родное, столько раз ставившее его на край гибели упрямство.

— Тут останешься, — твердо сказал он тоном, не допускающим возражений, — будешь ждать меня. Ребенка, да еще и бабу в мор не возьму. Молиться за меня будешь тут.

— Да как так-то? — воскликнула Агнес возмущенно, от ее спокойствия не осталось и следа. — Я ж…

— В покои свои иди, — все тем же тоном закончил кавалер.

⠀⠀

Волков развернул роскошный свиток с алой лентой и сургучной печатью, стал читать. Читал — удивлялся. Поглядывал на отца Семиона. Ёган, как всегда точно, нашел ему описание. Поп действительно имел вид то ли недавно битого, то ли собаками драного человека. Ссадины и синяки уже потускнели, сам священник оказался не стар и на вид крепок, а сутана его была многократно штопана и оттого крива. Кавалер дочитал письмо до конца и по привычке своей начал читать сначала. Отец Семион терпеливо ждал. Наконец кавалер отложил свиток и спросил отца Семиона:

— Знаешь, куда я иду?

Он решил обращаться на «ты», чтобы у попа не было сомнений, кто тут будет главный.

— В Фёренбург, — смиренно ответил поп, — спасать мощи.

— Там чума, — напомнил кавалер.

— То всем известно.

— Что ты такого натворил, что тебя со мной отправляют? — Кавалер усмехнулся. — Доброго попа со мной бы не отпустили.

— Тяжки грехи мои, и в смирении несу я кару свою. Велено с рыцарем Фолькофом в мор идти — пойду в мор, велено будет в огонь идти — пойду в огонь. На все воля Божья. Сделаю, как велели.

— Кто тебе велел? И что тебе велели? — спросил Волков, который, помня слова Агнес, не очень-то был рад этому человеку.

— Велел мне к вам явиться прелат отец Иеремия. Он же велел вселять в сердца людей ваших огонь Божеский, — отвечал отец Семион, не добавляя к тому, что и канцлер, отец Родерик, тоже дал ему наставления. И знать о тех наставлениях кавалеру не должно.

— И что это за прелат, зачем ему это? — продолжал интересоваться кавалер.

— Он глава капитула дисциплинариев, отец, известный чистотой нравов и силой веры. Патриарх и пример всем живущим, — со смирением проговорил поп, закатывая глаза в потолок.

«Мошенник, — сделал о попе вывод Волков, — прислали, чтобы следить. Боятся, что много себе возьму, коли дело удастся, а коли не удастся и сгинем там, то такого попа и не жалко. Права Агнес, гнать бы его, да на письме подпись самого архиепископа стоит, да с печатью. Попробуй погони».

— Если монсеньор архиепископ просит тебя взять — возьму, когда выходим — не знаю, людей еще нет у меня. Жить будешь на конюшне, в покоях места тебе нет, столоваться с людьми моими станешь.

— Многого мне не нужно, — смиренно склонил голову поп, — поницентию, епитимью возложил на меня прелат, хлеб и вода для удержания души в теле, и не более.

«Ну да, такую морду и плечи на хлебе и воде ты не отъел бы, пожрать не дурак», — думал кавалер, разглядывая попа. Потом сказал:

— Ступай, найди брата Ипполита, помогать ему будешь.

Отец Семион поклонился и ушел.

Пока кавалер говорил с попом, Рудермаер и Пилески ждали своей очереди. Они пришли просить денег на уборку участка и покупку материалов. Кавалер позвал Сыча.

— Вот этот рыжий Яков Рудермаер, — сказал Волков, — мастер-оружейник.

— Знаю его, экселенц, пару раз уже за столом сидели, — кивнул Фриц Ламме по кличке Сыч.

— Просит денег на очистку моего участка и покупку материала.

— Да, — сказал Рудермаер, — мне нужны бревна, брус, тес, скобы и гвозди. И еще требуются деньги на рытье колодца, за стеной река, думаю, рыть много не придется, отдадим за колодец не больше двух монет, итого на все нужно десять талеров.

— Деньги дам тебе, — Волков повернулся к Сычу, — рассчитываться будешь ты, все считай, коли можно, бери бумагу с подписью, торгуйся за каждый крейцер. На слово никому не верь, плати всегда после.